internet-журналы русского портала:                vene portaali internet - ajakirjad:

афиша

автоклуб

бизнес

политика

экономика

эксперт

недвижимость

путешествие

для детей

фотоклуб

вышгород

культура

internet-tv

компьютер

образование

здоровье

коньяк24

история

женский клуб

night people

бесплатные объявления

каталог компаний

архитектура & дизайн

знакомства

свадьба

shopping

ресторан

отель

реклама

партнеры


 

Ненависть

Наступило страшное время для меня, еще сосунка. Против меня был весь мир.

Только сны утешали меня. В них я снова был в Таллинне... На родине. Дома. Не в Киеве, не в Измаиле, не в Макеевке и не в проклятом сто тысяч раз городишке Б., где происходили все описанные выше события.

Я снова тихо уходил из дому в невозможный лабиринт улиц Старого города. В них я ориентировался как Маугли в джунглях.

Как-то я забрел к городской стене. Вдоль стены стояли очень странные дома, как будто строили их дети для детей: такие низенькие двери, только с медными заклепками и очень, очень крепкими дубовыми досками. И маленькие оконца, как раз по мне.

Дома были без претензий на пышности фасадов. Окна  резались вроде как попало, на разных уровнях, снабжены были решетками и ставенками. Мощная каменная кладка сурово предупреждала о тщете взломать так просто и стены и ворота.

И как-то раз мне удалось увидеть распахнутые ворота – туда въезжала повозка. Такого просторного и красивого тенистого двора уж я не видел более никогда в жизни. Синие и белые цветы повсюду, трава сочная и густо-зеленая (есть такой зеленый, как будто ночной черноты добавили самую толику, и стал зеленый благородного оттенка), розы – много роз, но все или темно-бордовые или лилейно-белые. И скамьи под навесами, и мощеные дорожки, но главное – лестницы далеко на заднем плане, шедшие снаружи дома, под черепицею все. И простор огромного двора за ворoтцами маленького дома.

Мне показалось тогда, что вот так и маленькое сердце может таить в себе что-то очень большое, красивое, НЕСМОТРЯ НА НЕЛЕПО РАСТОПЫРЕННЫЕ ОКОНЦА!

Потом наступило утро. Накануне меня снова пытались ломать. Почти тридцать человек одноклассников находили обидное прозвище или старались подставить под гнев учительницы или ткнуть в шею пером ручки. А после уроков надо было отмахиваться от бабищи Зои и от десятка оголтелых кретинов.

Что я мог сделать? В 11-то лет? Жаловаться было выше моих сил, да и кому было жаловаться и на что? Оправдываться? За что? За то, что я – это я?

Оставалось только показать зубы, а надо, так и укусить. Вас ломали тридцать человек из класса количеством в 32 человека? Вряд ли. Один был я и второй из оставшихся была та самая Люда. И очень скоро их, семью священника, снова куда-то перевели. И, боюсь, я тому виной и письма моей маман в епархию.

Да еще эти киношные походы. Послевоенная глубинка была страшна: Расея после первой мировой, и второй тоже, были одного поля ягоды. Учителя наши были сплошь интеллигенция высшей пробы! В этом захолустье они явно пересиживали волны репрессий. Слово это я знал. И людей таких видел я уже и в Таллинне, и в Киеве, и на Дунае... Да, глубинка. Живые беспризорники при живых родителях. Животная ненависть к печатному слову: «Будешь много читать – с ума сойдешь!» Бить втроем одного – было общепринято.

После школы. После кино, ходить ловить «ремесленников» около их училища. И бить ремнями, вернее, пряжками.

Уже несколько раз после кино меня подлавливали в сквере какие-то уроды. Синяки я не считал. Тут спасали ноги.

Мерзей всего, гаже, было то, что в сквере имени Ленина, куда выходили двери кинотеатра «Аврора», бывшего собора-гиганта, - в сквере был летний павильон. Красивый, деревянный, резной. Летом там кормили, поили, играла музыка и была танцплощадка. Павильон был дореволюционный, изящный и очень экономно спланированный. Маленький, он казался большим. А зимой в нем вышибали все стекла напрочь. И огромные кучи дерьма наваливали и на веранде и в помещении. И стены расписывали углем. Лето было для «блаародных» (маман так говорила), зима и осень – для потомков правящего класса.

Ну, так вот – в этом сквере меня и ловили. Но этот скверик я знал очень хорошо – и кусты и закоулки, жил-то рядом! А мои враги тут бывали редко. Но с каждым разом их становилось все больше. Еще немного – и в кольце человек из пятнадцати я окажусь, как рыба на кукане. Что оставалось делать? Без кино я жить не мог.

В глине я сделал форму. Хорошую, с песком. Нашел то, что искал – запас свинца. Нетрудно было. И развел костер и стал ждать, когда металл станет плавиться в стальной сковороде...

- Э! – окликнули меня. Уже не на выходе, а перед сеансом. Это произошло три дня спустя после моих приготовлений...

Их было трое.

Я был трусом. Меня часто били в школе. Если бы это было один на один... я бы волчонком вцепился зубами, был я очень резкий, реакция мгновенная, гибкий, а для своего ростика 1 метр 17 сантиметров – сильный. Потому что у меня были гантели и ими я занимался, и бегал, и хрипел до синевы на лыжах. Но – били скопом. У них такая манера была: как кто с кем полается, так один на один и до крови. Токарев дрался с Гладких. Молотился зассыха Осинцев со всеми подряд, но – один на один. А на меня, самого маленького в классе, наваливалось человек по пятнадцать. Почему?! Ну, раз сунулся проучить меня Витька Галанин. Так ведь ни разу даже не смог задеть меня, пытался все схватить, чтобы головой об стену ударить, ни черта у него не вышло. Кулачонки мои хлестко давали ему по морде, все эти пацаны были тормознутые. По наследству.

Оттого и валили на землю. Ладно-то ладно, но трусость во мне воспитали – я тогда думал, что чем их больше, тем хуже. Это уж годы спустя я понял: чем их больше, тем лучше, они мешают друг другу в драке.

А драки были не чета нынешним – смертный бой и без пощады. Мелкий? Тем жесточе. Причина? А просто так.

- Э!- снова крикнули мне.

- Матери своей «э» скажи, - вдруг ответил я. Они увидели, что  придурок нарывается. И были правы, я нарывался. – Чо хлебало открыл, мудак? – нагло провоцировал я.

Они ошалели.

- А ну-ка отойдем! – приказал один, крупный заводила в лохмотьях. – Мы тя ща...

- А один на один зассал? – нагло спросил я.

Трусость бушевала в моей душонке. Живот втянулся, бежать некуда. Но тут я понял еще вот что: хоть на коленях перед ними ползай – изобьют. Даже если б я вывернул все карманы, сводил этих ублюдков в магазин игрушек и подарил им по машинке, купил мороженое, давал бы каждый день по 20 копеек каждому – они бы все равно напоследок били бы меня. Все равно. Вот от этого моя трусость поджалась и струсила самое себя. На смерть? Отлично!

- Дава-ай все отойдем, - сказал я спокойно. – Убью.

- Чёёёё? – спросил один.

- Через плечо. Не горячо? Перекинь через другое плечо! – ответил я и пошел вперед, не оглядываясь, за угол скверика. Они пошли следом. Около угла я резко развернулся и пошел на них. Они тормознули и привычно стали окружать, но толку от того. Ненависть. Впервые во мне полыхнула такая ненависть... эти были из другой школы, и я их не знал. Я ненавидел в них всю мразь мира. Я, шпендрик, в тот миг кислотой ненависти выжег в себе всю трусость прежних лет, все небитые морды подонков. Я просто вынул руку из кармана. Кулак мой плотно опоясывал удобный и смертельно опасный кастет с шипами. Свинцовый. При моей реакции я взрослого мог покалечить, а тут  еще и адреналин плеснул бензином в костер ненависти.

С кастетами эти сволочи были знакомы. Это крепко пахло. Это пахло смертью и ломаными черепами и костями. Это они знали. Это была чистой воды уголовщина с моей стороны. Но это был ответ. Трое на одного? Хоть десять.

Они пускали слюни злобы и издалека только матерились. Но ни один не сделал больше шага в мою сторону.

- Давай, - сказал я. – Убью. Нет – зарежу.

Ножа у меня не было. Но им откуда знать.

Бормоча угрозы, они наобещали мне многое. Хотя особенно нового я не услышал. Про свою кодлу что-то лепетали.

- Я тя найду! – пообещал рослый.

- Найдещь – живым не уйдешь. А чо искать – я же тут!

И я харкнул в него. Плевок попал на лохмотья. И он утерся! И они ушли. Вернее, пошли... А я кинулся следом! «Догоняет!» - заорал один. И они тиканули в переулок, только самый крупный оглянулся, и я без замаха, телом и кастетом въехал ему в бок – в голову не целил... не от боязни убить, а от страха промахнуться. Ах, какой замечательный получился у меня кастет! «Ыык!» - сказал шпаненыш и чуть не упал, схватился за бок, и его до белизны испуганные глаза вытаращились на меня – он не мог ни дышать, ни говорить.  Я ударил его в рожу другой рукой. И еще. Он мог бы и схватить меня, обнять, позвать друзей, но он не мог этого сделать – моя трусость блохой перескочила на него. Он встал на карачки и пополз. А его приятели уже исчезли за поворотом.

Какая кодла! Тьфу...

- Кончай...- скулил он.- Мы тебя не тронем!

- Выыы? Это я вас буду ловить каждый день! – орал я. И сыпал таким матом, что тут я его писать не стану.

Вокруг собрались пацаны – прибежали от кино. Одни говорили, что я того кастетом ударил. Кто-то из толпы вякнул, что меня замолотить надо скопом.

- Кто сказал, суки!? – повернулся я и пошел на толпу.

На мразь подворотную шел ребенок тех далеких таллиннских лет, из того двора с дровами, из квартиры с тетей Эммой, дитя шоколадных, малыш в белых гольфиках с помпончиками, в тех сине-черно-белых варежках, с двумя пальцами, в цигейковой шубке и шапочке, чистенький, в коротких штанишках, и - с кастетом в руке. Один мир восстал против другого. Против меня было то, что называется – теперь я знаю – быдло. «Ты? – ткнул я в первого попавшегося пальцем. – Ты? Кто сказал, кто тут меня молотить будет первым, выходи!!»

Они рассосались как-то сразу. Они все были на одно лицо. Никто не назвался и никто не кинулся против ненависти и силы, а сила была в ненависти, а не в свинцовой штуке. Сила была в решимости. Я шел, готовый сдохнуть, но и убить.

И эта рожа массы исчезла. До моей школы докатился какой-то глухой отзвук. До класса тоже. Слово за слово, но по описаниям меня вроде бы одноклассники опознали. И Гога Гладких первым подвалил ко мне в коридоре.

- Чо, с кастетом ходишь? – с насмешкой спросил он.

Я ничего не ответил, я только посмотрел на его рожу- такую же, что и те, у кинотеатра. А он, на голову выше меня, вдруг, ни с того, ни с сего, обнял меня за плечи, сказал: «Но-ормально, Сань, да?»  

И резко ударил меня затылком об стену. В глазах стало темно. В коридоре на переменке было много народу. Все смотрели. А Гога деловито обшарил мои карманы, но ничего там не было, кроме носового платка. Он его бросил на пол и растер ногой по грязи. И забрал 12 копеек, выданные мне на обед.

И пошел в класс. Коридор привычно ржал. Но я уже был не тот изгой. От меня сбежали сперва  трое, а потом толпа придурков. И уж подлости я навидался. Если там я справился с ними их же оружием – перевесом в свинцовой силе, то тут со мной обошлись подло. Ну...

А Гога сидел на парте впереди меня. Я один из немногих сидел с Томой Кубасовой, с девчонкой. Она меня подкармливала, когда деньги отбирали. Пирожками с капустой, из дома приносила, и мы на уроках ели тихонько.

А кастет я носил в портфеле. Но, придя в школу, тут же передавал его Томе. Она аккуратно заворачивала его в свой платочек и клала к себе, а после уроков отдавала мне. Войдя в класс, я понял, что после уроков меня снова собираются бить.

Гога просто таял от счастья. Народ смотрел в мою сторону, как свинья на младенца в загоне, жрать меня собирались.

У парт тогда были такие откидные крышки, Откинешь, портфель положишь, снова опустишь. Они держались на обычных оконных петлях и практически у всех были почти отвинчены – один шуруп их держал. Сел я за парту. Тома внимательно посмотрела на меня и сунула в руку... кастет. Я помотал головой, уложил его в свое отделение парты. Прозвенел второй звонок на урок. Гогин затылок гордо возвышался передо мной. Подлиза Галанин обидно обзывался вполголоса с соседнего ряда.

- Норма-ально, Гога, да? – спросил я с его же интонацией. Он обернулся и на его лице полсекунлы держалась пролетарская улыбка хама. Откидная доска, которую я оторвал чуть раньше, плашмя звезданула его по этой самой улыбке. А потом ребром доски я его огрел, встав в рост, по самой маковке. «После уроков получишь!» - сказал я ему и полез шарить по карманам. Забрал свои 12 копеек. Нашел рубль – громадные деньги по тем временам, вытер им кровавые сопли на сонной от ударов харе Гоги и сунул ему обратно в карман. Потом пошел к Галанину. Звенел третий звонок. Но в классе было тихо, смертная тишина стояла, как в морге ночью. Это они меня покойником сичтали? А вот хрен на лоб с телячью ногу. На Галанина я просто замахнулся, так, для уж полного завершения объявления войны классу. Но Галанин  исчез под партой, как блоха в кошке. «Мммм!» - услышал я сзади. И Тома что-то крикнула.

Дураков, ребята, нет. У этих тварей я многому научился. Их подножкам, тычкам, подлостям. Обернись я или промешкай секунду, и очухавшийся Гога сбил бы меня с ног с разбега. И уж тогда разговор пошел бы другой, но живым бы я не дался...

Но я сделал, как они: просто быстро присел на корточки как мог ниже. И он попался! Ух ты, полет Гагарина был для меня радостью, но полет Гладких, да без парашюта, да рожей о парту, а после брюшком – а него пузцо такое было, где в голодный тот год наел? – так брюхом, под дых в сиденье Люськи Выдриной, а кровь с соплями потоком на ее фартук...

В общем, он вырубился. Хотел меня об стенку выключить. А нарвался на то же, только хуже. Ну, подлянки мы знаем... Они сейчас станут... жаловаться учителю, что я – я! – избил Гладких – Гладких! Я!

Мучительно сладко было привинчивать доску обратно одной копейкой в прорези шурупа. Какая доска, ребята, вы о чем?

Вот она, а что на одном, так у всех на одном шурупе. Гладких услали умываться, а после, кажется, устроили допрос в кабинете завуча Борис Григорьича, после у директора. И везде он на меня настучал. Ему не поверили. Само собой. Правда, пришел в класс Борис Григорьевич и при всех вытряхнул содержимое моего портфеля в поисках кастета. Это Гога подгадил. Но не было там кастета, Тома его выгребла из моего отделения и к себе уложила.

После уроков меня ждали. Крыльцо было высокое. Раньше это была школа для третьего сословия. И двери были дубовые и высокие. Раньше со мной как – я выходил, они внизу полукругом, стоило мне только появиться из-за осторожно приоткрываемой двери, как меня один кто-то хватал и скидывал по 14-ти супеням вниз. Или из-за двери толкал в спину. Но они не ждали одного: я ударил по дверям изнутри, что есть силы. И – вот же – угадал! Мой друг Вова Плотников, притаившийся за дверями, чтобы дать мне туловищем в спину-то, со сплющенной физиономией ахнулся с крыльца спиной. И все взоры обратились на него. А потом на меня. На друга Вову смотреть было жалко. Его все же не просто крышкой, его и дверями беззащитного жахнуло всего, да еще он падал плашмя и затылок вдрызг рассадил. Кровищи... Может, он и не хотел мне плохого.

- Ну, чё, ур-р-роды? – нагло спросил я с высоты. – Поднимайся по одному! – и сунул руку в портфель, нащупал кастет, надел его и вынул руку. – Двоих мало, будет десять.

- Где Гладких, Осина?!- заорал я. – Я его сейчас покрошу и зарежу! И тебя! Иди сюда, тварь!

- Он же психованный! – хрюкнул Гайнцев и побежал, хромая, вон. Дурак-дурак, а умный...

Осинцев, который хоть и был Гогиным врагом, решил, что руководить битвой будет он, но такого не ожидал.

- Ты – первый! – несло меня. – Иди сюда! Плотник, тащи его!

На Плотникова и смотреть-то было тошно и жалко, куда ему кого-то тащить, он сидел и зубы считал.

А Осинцев с Токарешкой ничего, буром поперли на крыльцо, да вот толкались, спеша. И кастет первому приехал к Токареву в живот. Осинцев мне успел дать вскользь глаза, но это было зря. Тут щадить уж нельзя было. Левой я махнул, он вправо уклонился, да как раз на шипы рожей сел. Нет, просто клюкнулся, его не били. Кастет весом в 400 граммов – страшная штука, если ударить. Но и самому налететь тем же виском... Токарев дышал внизу, пересчитал и он ступени, а Осинцев сел, мотая башкой, как конь от слепней.

- Следующий? – спросил я. Какое-то мутное, острое, как чарующий запах самогона, спокойствие меня охватило. Кастет мне уже был не нужен. Я сам по себе был уже гоблином... они рассосались так же, как те, у кинотеатра. Быстро. Я попросту стал спускаться, выбрав глазами здоровенную дуру Зою. Она и рванула первая, истошно вопя, нечленораздельно в си- бемоль.

- Осина, - сказал я, оглянувшись. – Ты сейчас полез зря. Я вас резать буду. У меня нож приготовлен давно. По одному. Если вы ко мне сунетесь. Я давно готовился. А Гладких все равно кокну. Не жить ему.

...Гладких в школе не появился. Его перевели в четвертую, и в школе меня никто не доставал. Дома Виталик сказал, что про меня даже девчонки в их классе спрашивали: «Вот этот маленький- красивенький – и рванину разогнал? Ой, прелесть какая!» На «маленького» я обиделся. А на «красивенького» нет. На правду не обижаются.

 

<< Вернуться к оглавлению         Читать дальше >>

 

 


По всем вопросам сотрудничества обращаться по E-mail: info@veneportaal.ee или по тел: + 372 55 48810

Copyright © 2001-2010 Veneportaal.ee Inc. All rights reserved.