internet-журналы русского портала:                vene portaali internet - ajakirjad:

афиша

автоклуб

бизнес

политика

экономика

эксперт

недвижимость

путешествие

для детей

фотоклуб

вышгород

культура

internet-tv

компьютер

образование

здоровье

коньяк24

история

женский клуб

night people

бесплатные объявления

каталог компаний

архитектура & дизайн

знакомства

свадьба

shopping

ресторан

отель

реклама

партнеры


 

Рыбалка

Дело обычно было просто. Палаток тогда в магазинах не было, мы не могли даже спрашивать, потому что дядя-продавец гнал бы нас, хлеща удилищем по спинам и ниже – дефицит советских времен! – не менее как за два квартала.. И снасти брат паял сам, и блесны делал по каким-то замурзанным книгам...

Мы приезжали на место. Отчего он выбирал именно эти места в самой гуще зарослей ивняка на песчаном бережке реки – не знаю. Продирались туда со «взрослым» великом, груженым, как дромадер (верблюд такой). 100 метров казались километром.

Ни фига мы не налавливали домой. Так, себе на уху чего-то там из красноперок и уклеек. На ужин. Никакие донки ничего не вытягивали. А рыба была!!! Щука гоняла мелочь, окуни резвились, ухал чей-то хвост по воде... Не любила рыба брата. А я ее – за все это.

Еще очень болели кости на месте ягодиц. Ехал я на рамке.

Но когда салажонок , я то есть, закидывал по настоянию старшого, леску с поплавком, крючком и древним трупом червяка («Живого надо, чтоб шевелился и рыбу привлекал!» - кричал Виталик... Но его червяки, хотя и похожие на танцоров румбы, отчего-то рыбе были безразличны. Она танго препочитала: моего мертвяка тащила под водой кругами), - так вот, пару минут я зевал от тоски и дрался с комарами. Потом мой поплавок из простой винной пробки с белым пером из соседского куриного  хвоста отчего-то самовольно пер против течения и косо чмокал  под воду.

Блинский потрох, что тут начиналось! На берегу брат швырял свою удочку и начинал меня учить, чего делать. «Не дер-ргай! Вываживай! Не тяни-и!!! Леска-а! А-а-а!»  Все – сомы, щуки, филины и даже, может быть, медведи от таких воплей уходили подальше, подальше от греха, жить хотелось же!.

Единственным, кто оставался спокойным, был я. Я просто молча тянул, выгнув спину и взяв на тощий животишко удилище вверх, пока из воды -  а куда ты на фиг денешься? – не высверкивало, вылетая, тело крупнючей сорожки или даже подъязка. И паршивая белая тонкая советская леска марки ПД («Полное Дерьмо»), выдерживала в моих ручонках граммов триста-четыреста сопротивляющейся живой плоти.

Эта фиговина улетала с леской в кусты ивняка, куда, в темнотище, радостно костеря меня, лез счастливый Виталик: чтоб и гордость котелка найти, и леску бережно выпутать.

Потом как отрубало. У меня клевало вообще очень редко, только в первый-второй закид. Потом я это дело заканчивал. Рыба ж не дура. Я тоже.

Раз в дикое Первое мая, когда все трудящиеся дяди и тети пили водку из шкаликов и четвертинок с красными и белыми пахнущими почтой сургучными головками – я слышал песни из окрестных деревень посреди поля, полного жидкой грязи мне по самые помидоры (мелкие и зеленые от холода), а велику по педали и даже ступицы колес. Мы намертво застряли посередке, недалеко от речки Бири, притоке Белой... Несла она свои полоумные воды в другие реки, а там в Каспийское море. К осетрам и белугам со стерлядью.

Первое мая. И мы-таки продрались на берег дуры Бири, мелкой никчемной речонки. Но половодье! Бирь стала ревущим потоком густо-коричневой с синевой воды. По ней несло коряги, и бревна на миг показывали страшные бока аллигаторов – в ребристых квадратиках. Так какая, братцы, там могла быть рыба?!.

Виталик твердо сказал:

- Донка. Ночуем.

Он опять начитался какого-то дурмана в какой-нибудь бахромчатой по краям книжке или журнале для дураков «Рыбак-Охотник». Или «Рыболов-Спортсмен».

Судари мои! Берег пустой. Сухого места нет. Снег недавно сошел. Клеенка у нас была. И что? А шалаш-палатка, а костер, чтоб хоть обувку обсушить и спину прогреть... Прости меня, мой покойный ныне Виталик, погибший еще в 25 лет от такого же рыбно-охотничьего авантюризма в тайге, но как же я тебя в тот момент не-на-ви-дел!!!

Можно быть упертым Можно быть дураком, но все вместе и сразу. Это слишком.

Итак, сапоги весят шесть кило каждый минимум – столько на них глины. С неба сеется настойчивая и тоже упертая морось. Полчаса чистки зачуханной щепочкой, и вес сбавляется примерно до трех кило.

Виталик был очень хороший паренек, и был уверен, что его младший брат вот-вот проникнется прелестями всей этой мутотени. Мол, еще чуток потаскать его по таким местам, как это и прочие (хуже – не было!) – и братишка станет таким же заядлым рыбарем-неудачником. Ага, паяем, пилим, точим, навоз ковыряем и червей целуем в ушко. Только с какой оно стороны. Но не мог я ему, братцу, отказать, когда он с серьезным лицом начинал беспокойно елозить по комнатам, ища и собираючись в поход. Скатывались одеяла. Он месил тесто и добавлял туда анисовых  вонючих капель – для рыбы простой и незатейливой во вкусах – баклешки или там окуньков-малолеток. На фига нужен анис, не догадываюсь. Я просто из вредности тоже замешивал тесто, на виду у Виталика, а после говорил, что у меня есть секрет. И уходил в другую комнату. Потом просто плевал на тесто, снова его перемешивал и таинственнно хмыкая взвращался. Брат нюхал мое тесто, пожимал – сколько ж раз так было – плечами. Но смешное дело, у меня на это тесто бакля клевала, как безумная, а на его анис кидался только сопливый ерш. У брата мозг судорогой сводило, так он пытался узнать мой секрет. Не знаю, что его останавливало просто засмеяться или так это подкатиться с шуточкой и признаться, что сдается. Я бы сказал. Он бы обиделся. Но моя совесть была бы чиста. Однако брат лихорадочно искал рецепты про тесто. Хотя можно было хлебный мякиш сажать на крючок. Гордый был.

Тут я на минутку отвлеку еще ваше внимание, все едино холодрыга, коротким отступлением. Летом как-то мы забрались на очень далекое, лесом-бездорожьем, десять километров в дебрях, траве выше головы, на тайное озеро. Троп туда не было. И мы шли туда по компасу и какой-то карте, нарисованной от руки. Снимаю шляпу: мы вышли на кромку. Как Виталик смог в джунглях отыскать эту бездонную громадину, со всех сторон вплотную опоясанную нехоженым, нетоптанным,   нечеловеческим лесом – не знаю. Легче мне было бы на пианино сыграть, я тогда не умел, чем найти вот так, от пупа, затерянное озеро. Эх, нам бы лодку резиновую, но мечта эта осталась там, в детстве.

Озеро было почти круглым и метров триста шириной.

- Ни фига себе! – сказал я от неожиданности над водой. – Мы же чуть не свалились.

-Ни фига себе! Мы же чуть не свалилсь, - последовал ответ.

Моим голосом. Но говорил не Виталик, у того самого глаза стали белыми от ужаса.

- Тут привидения... – прошептал я.

- Тут привидения, - прошептали мне.

- Кто здесь? – храбро крикнул брат. – Выходи, гад, не прячься!

И его передразнили! Я чуть не описался. За каждым кустом чудилось нечто зеленовато-кошмарное. Но только жуки летали. И дурно пахло черной тиной. Редкостно вонючей. Целебно пахло.

Темный елово-лиственный лес опоясывал озеро громадной, тесной, высокой стеной. Наши голоса перелетали через водную гладь и с запозданием в четыре-пять секунд возвращались отраженным эхом. Не было тут  леших, кикимор и прочей нечисти. Мы вволю поизгалаляись сперва над собой, а потом с эхом.   Закинули донки и сели у костра. Лето жаркое, но у меня разом замутилось в глазах от холода и забила дрожь. Буквально в какие-то минуты! Горло перехватило. Чудовищная лакунарная ангина сбила меня за эти минуты с ног. Начался бред. Я видел за спиной у брата то крылья, то драконов с огнем в пасти, и они поедали брата. Виталик укутал меня во все одеяла, обложил лапником, с двух сторон запалил костры, стал что-то варить... Он сварил пшенную сладкую кашу, бухнул в нее сливочного масла, украденного из дому, и я скажу честно, что такой вкусной каши я не пробовал ни до, ни после. Но проглотить не мог – горло взяло клещами.

На рассвете я почувствовал, как меня обматывают одеялом и привязывают к чему-то. Бросив все свои донки и не проверив их, Виталик десять километров тащил меня на багажнике велосипеда, меня, прикрученного веревками, бредящего подыхающего мальчишку, по старым следам, падали мы несколько раз... Дебри не стали реже. Потом перевез через реку и в гору, по крутой улице от реки до дома толкал велосипед вместе со мной до калитки. Смешная улица, он толкал, я смеялся: прежде эта центральная уличка называлась улицею Сталина. Потом стала улицей Ленина. Она до сегодняшнего дня у них там называется именем сухого трупа. Брат сдал меня матери с рук на руки. Я очнулся на другой день, уже слегка понимая, что и как произошло. И хотел видеть брата.

- Он тебя привез и уехал обратно на озеро, - неприязненно ответила мать. – Тебе не стыдно было заставлять его тащиться сюда снова и обратно возвращаться? Где сливочное масло?

Только пришедший скоро врач из детской поликлиники сказал матери, что меня спасли от смерти – лакунарная ангина шуток не понимает. Это вам не фолликулярная. Вот, тут наше отступление от речки Бири заканчивается. Нуте-с, назад, на сырой берег.

...Итак, я побрел по-над стремниной искать ивняк с его лозинами: нарезаешь их, сгибаешь и дугой втыкаешь в землю в ряд. Сверху байковые одеяла, тряпка какая-то, клеенка... На землю, если есть - ветки, потом клеенка от сырости, тощее, как из Бухенвальда, трепаное многострадальное ватное одеяло, запасные штаны и пальтишко, сверху еще одно лоскутное одеялко...

И костерок. А в воду на крюках с насаженными жерлицами – мерзейший белый толстый кольчатый червь-личинка – швыряется леска без поплавка. Ее конец наматывается на колышек. Конец – лески, для непонятливых.

И это называется донка. Грузило из свинца топит червяка на дно. И там червяк ждет всю ночь утреннего жора донной рыбы. Сом, отморозивший мозг, налим, утративший нюх, или сошедший с ума линь должны были по идее в мутной воде ночью наткнуться на этого гнусного выползка и возопить от радости, что есть такое гурманство. Во тьме холодных вод.

Сон сморил меня. Я вылез из нашего жалкого «фигвама». Костра не могло быть – в округе на несколько ближайших километров не было дров, сушняка, хвороста – ничего, кроме моря грязи. Сиротские прутики ивняка не горели. На берегу пустынных волн стоял мой брат, ужасных мыслей полн. Крюк с наживкой, по его мнению, занесло течением под корягу.

Крюк был закаленный, с изгибом под каким-то там углом и жалом с выкрутасом. Горе на лице Виталика меня просто потрясло. На крюке был самый толстый и наглый, с неприятно-вызывающим поведением выползень. Брат стал раздеваться и глухо спросил, где веревка. Веревка у нас была, бельевая, мы ею барахло приматывал к велику.

Но так как из-за потери крюка и выползка на нем брату не на чем было повеситься с горя, кроме как на грязной педали велосипеда, я ему ее приволок. Он уже стоял в семейных сатиновых трусах с пупырчатыми от холода тощими ногами. Северный ветер надувал фрегатными парусами гигантские синие полотнища.

- Ты чего? – сипло спросил я.

- Веревку держи крепко, - героически сказал он. – Я возьмусь за леску, нырну, и там отцеплю крючок.

Какое-то бревнище мелькнуло и было тут же унесено волнами.

Он обвязался вокруг своего пояса, я вокруг своего. Захоти Бирь утащить нас обоих, она бы это сделала. Спокойно и спроста!

- Ты пробовал хоть тянуть? – крикнул я ему, пока он по глине скользил к воде все ближе.

- Два часа, - сказал он не оборачиваясь. – Можно порвать – пиши, пропало.

«Ага, подумал я, ты сейчас полезешь в это полярное варево – еще льдинки вон плывут – и там сведет и сдохнешь, а я не вытяну и не спасу, поле вон какое, до деревни десяток км по грязи...» Тут некстати мелькнуло: он в школе, я в окне, а после за партой, рисую лимон.

Мне казалось настолько диким лезть в ад холода, «хеллайс», ради крючка и червяка-опарыша...

И я схватил эту леску и изо всех силенок ее рванул. И оборвал. Но зато теперь Витальке не надо идти в воду. Пусть бьет, орет, но братишка будет живой, а не утонувший и не померший от переохлаждения!

Он гневно оглянулся. Плевал я на его взгляды. Я вытаскивал проклятую леску и в голос ревел (это он мне потом рассказывал), а он карабкался наверх, чтобы посадить мне такой фингал, что... За червяка и железяку.

Вот он уже вылез и грозно шел ко мне. И тут на поверхности показался налим. Без сопротивления я вытащил его и дотянул по суше до братских ног. Он смотрел то на меня, то на него. Они были похожи, два дурака. Только налим был без синих трусов. Я захохотал... И вытер сопли счастья.

С тех пор я очень не люблю рыбалку. Особенно зимнюю. Он ведь, Виталик, погиб от переохлаждения – лодка перевернулась в далекой Сибири, мужики, что плыли с ним, пощли ночевать в лесную избушку отогреваться, а он, мокрый и продрогший, сказал, что до деревни полкилометра, и побежал, но обрушилась метель, и он заблудился. Он полз кругами, пока не потерял сознание. Искали три дня – снегу выпало и мороз ударил... Потом нашли ледяную куклу. Не было меня там, рядом. До ближайшего дома было сто метров.

Когда мы добрались через неделю его хоронить – реактивный до Иркутска, моторный старичок «Ли» до Ербогачена, потом избы Навы на берегу Тунгуски и короткий пробег «У-2», а уже после – случайный вертолет до Еремы... так когда мы приехали его хоронить, он просто лежал в холодном чулане, на дворе стоял мороз, 3 октября, а погиб он 26 сентября, увидел я, что ледяная фигура с открытыми глазами в позе ползущего, но с поднятой головой, смотрит на меня со скамьи. Мать не пошла, она покойников боялась, а участковому нужно было опознание. Она сына старшего послала сюда охотиться на ондатру, потому что нужны ей были деньги. А он наконец-то готовился поступать в Индустриальный. «Последний раз на сезон съезди!» - попросила мама. Младшему надо было что-то там купить, дубленку, кажется. Он не мог без нее. Умер бы.

Я опознал, участковый хотел уйти со мной, но я остался. Он понимающе покивал и ушел. Я там вдалеке слышал, как мать кричала, чтоб участковый нашел убийц ее сына...

Чтобы обрядить брата, его отнесли в теплые сени оттаивать на ночь. А до этого я сел на корточки перед скамейкой по которой он полз в свой дальний путь, и смотрел в голубые его ясные и честно-простодушные глаза. Взгляд не был замутнен смертью.

Я смотрел и видел то самое извиняющееся выражение и смущение, что на бережку Бири сто миллионов лет до нашей эры. Да, мол, признаю, дурака свалял, не рассчитал... На маленькую компенсацию за смерть от несчастного случая дубленку купили. Мать ругала Виталика: «Надо было застраховаться! Тогда бы столько тыcяч получили бы!» Младший остался доволен. Из Сибири я вывез щенка чистокровной лайки. В Виталькину память. Мать же волокла мешок с невыделанными шкурками ондатры. В вагоне они стали жутко вонять и хрустеть.Ехали две недели на поезде назад. Щенка я нарек именем Север, было ему три недели, сидел он в моем внутреннем кармане пальто в целлофановом мешочке, уж очень часто писал. Да и какал изрядно, тонко потявкивая на станциях, когда на перроне его пускали гулять.Сперва ел из пипетки, потом из соски, а к концу путешествия уже в карман не влезал. Потом я приезжал из университета через пару месяцев к матери и брату, Север вырос очень, гавкнул пару раз, потом подошел, понюхал то самое пальто – я перед ним на корточки присел, поза доверия для собак – и вдруг лизнул меня. В щеку и в ухо. И сел рядом, и порычал для порядка на вышедшего младшего брата. Тот кивнул и исчез снова.

Еще через два месяца я приехал и узнал, что мать Севера продала, так как очень были нужны некоторые вещи ей и брату, и кормить этого прожору было нечем, а тут настоящий охотник дал хорошую цену... в углу на коробке валялся ошейник. Я его сунул в карман, повернулся и уехал на вокзал. С тех пор я не видел своих родственников лет пять. Потом встретились, но это не была очень-то веселая встреча. Я не люблю Снегурочек и Снеговиков. Особенно с вечно ледяными сердцами.

<< Вернуться к оглавлению         Читать дальше >>

 

 


По всем вопросам сотрудничества обращаться по E-mail: info@veneportaal.ee или по тел: + 372 55 48810

Copyright © 2001-2010 Veneportaal.ee Inc. All rights reserved.