internet-журналы русского портала:                vene portaali internet - ajakirjad:

афиша

автоклуб

бизнес

политика

экономика

эксперт

недвижимость

путешествие

для детей

фотоклуб

вышгород

культура

internet-tv

компьютер

образование

здоровье

коньяк24

история

женский клуб

night people

бесплатные объявления

каталог компаний

архитектура & дизайн

знакомства

свадьба

shopping

ресторан

отель

реклама

партнеры


 

О смерти с улыбкой  

 ...Мне было 13, шел 1963 голодный год, мать выгнала отца, ели мы луговой щавель, в магазинах был только лавровый лист, желатин и продавцы, очередь за черным хлебом занимали с 2 часов ночи, мы с матерью и Виталиком уходили то за клубникой в поля за рекой Белой, то за черной смородиной – с ночевками. Что-то надо было есть. Младшего брата у кого-то оставляли. Норма была жесткая – два полных ведра ягод за сутки.

Мать, которая потешалась над свекровью, умершей от голода в блокадном Ленинграде, теперь криком кричала о подлеце Хрушеве. А ведь когда мать моего отца ела «латутики» из золы и топила буржуйку дедовской энциклопедией  Брокгауза и Эвфрона, маман жила в сытом узбекском Коканде, работала лаборанткой на винном заводе и играла, кидаясь персиками в подружек, кушала плов и лаваш, пила винцо и ела виноград. Видел я снимок тех времен. Мамочкино личико было веселым, кругленьким, в солнечных лучах. 1943 год. Только когда уж война закончилась, она спешно пошла служить техником-лейтенантом в железнодорожные войска на должность нормировщика. Паек. Муж нужен. И попросилась на передовой край в освобожденный вражеский Таллинн. Тут было много офицеров... Ну и вещи дорогие за бесценок. Трофейные. Эстонские. Много было потом рассказов о том, как она разбирала развалины театра «Эстония» и квартала на улице Харью, которые были взорваны при отступлении озверевшими фашистами. Тогда никто еще не знал двух вещей: в Таллинне не было на момент прихода Красной армии ни одной немецкой части. А второе – в марте 1945 года Таллинн в качестве учебной цели выбрали для тренировки юных летчиков – сбить их никто не мог, зениток не было в Таллинне.

Отца она успешно уволила в городишке Б.из райкома партии. После отца назначили директором стадиона. Каток для нас был местом отдохновенья и романтических встреч... И отец был там главным. Но к 63-му она вышвырнула отцовские вещи под крыльцо (там папа спал иногда, как собака), а вскоре приложила все усилия к тому, чтобы его уволили и со стадиона. Но офицерскую пенсию ветерана войны – ровно половину – сто рублей -  немедленно отсудила себе. Основание: дома не живет, зарплату не приносит. Добрая. Алименты. Но не развелась, нет. Невыгодно. Чуть что – «муж, офицер!». Чуть что – «...». А статус – замужем.

Ох-ох, ох уж этот достопамятный мой 1963 год. Удивительный. Переломный. И ведь мне была уж почти что дюжина чертова лет.

Начать с того, что зимою того года в сквере имени Ленина Владимира Ильича, в его правом углу, сквера, не Ильича, среди веток, на лыжне, проложенной по круговой дорожке, с братом своим, девятиклассником Виталиком, мальчишка впервые в жизни и непонятно для чего и от чего (непонятно на первый взгляд), испил водки. Да-да, и не просто испил, а пополам с братом, который ту бутылку исхитрился через взрослых купить. По моей настоятельной просьбе. Он уже даже наверное не только пил эту самую водку, но даже может быть и трогал каких-нибудь таинственно-взрослых девушек. Может быть даже за грудь. Это туманно, зачем трогать девушек за грудь, и что это дает простому человеку, и что за тем следует... Но о девичьем – потом.

Вот я сейчас готов поднять руки и начать причитать, как старый еврей на похоронах: «О, горе мне, горе!» Но я не причитаю. Во-первых, я не на похоронах и не старый еврей. Во-вторых, то был просто эксперимент: что они все в ней находят?.. Тогда пили на Руси много, но как-то почтительно относились к процессу. Я же в этом вопросе был девственно чист. И мне было любопытно: отчего отец эту самую водку предпочитает матери? Отчего мать далеко не прочь устроить некие придуманные праздники. И ту водку выпить, после чего идет плясать с некими же сельскими вывертами, и начинает с привизгом говорить исключительно как Леха Осинцев, то есть просто местным Б-ским матом. Отчего именно выпив той водки безногий сапожник дядь-Толь, позвякивая медалями, становится добрым аж до слез. А отец становится угрюм и может сидеть не двигаясь и глядя в стол по часу? Отчего мать становится такой разбитной после третьего стаканчика,хотя, садясь за стол с гостями была такой важной дамой и пахла «Красной Москвой»?

Что вообще водка делает с людьми – вот это мне было интересно.

Вторая причина заключалась в другом. Да, мне шел 13-й год. Мерзкий голодный год Никиты Хрущева. На дворе стоял конец января. Снег. На этот вечер были планы – пойти на каток. После эксперимента.

Но в ином было желание изведать неизведанного. Я боялся не успеть. За неделю до этого вечера я понял, что я – смертен. Да-да, что я родился далеко отсюда, в прекрасном мире по имени «Таллинн», я знал. Что вот была война и папа просто герой – я тоже хотел стать моряком и поступать в Нахимовское училище – я тоже знал. Я просто рвался из этого дома и городишки. Меня манили огромные красивые дали. Сидней. Рим. Буэнос-Айрес. Губа не дура...

А дальше все тонуло, там была стена. Ни разу в доме не произносились имена моих дедов и бабушек, словно мои родители сами на свет появились уж и впрямь из капусты. Глухая ограда была и вокруг имен сестер матери и брата отца, Александра. От своего родного села мать отделяло километров 60, но после переезда в Б. она ни разу туда не съездила за несколько лет. Неужто не осталось одногодков? Ведь девчонки так не враждуют, как пацаны? В общем, там, в моем прошлом, в прошлом родителей зияла дыра, да преогромная! А что у меня впереди?

И дома, один, я услышал, как тикают часы в деревянном футляре на стене... Тик-кап, тик-кап. Кап-кап. Капали секунды. Неумолчно. Неумолимо. Одна,еще одна. Я читал книги по астрономии и знал, что Вселенная бесконечна.

Но представить себе кошмар бесконечности я не мог. Потому что так просто не могло быть. Почему-то считалось, что Вселенная существовала всегда. А что такое – «всегда»? Без начала? Так разве бывает?

Я читал книги и по истории. И любил ее, даже в том куцем и жалком изложении, что она была в учебниках. И учебники по биологии тоже – я читал все учебники старшего брата по-прежнему, все так же опережая сверстников на три года. Мне было интересно! Но – будь они прокляты, - и история и биология тоже долдонили то, чего просто быть не могло. Каких-то сорок тысяч лет назад человек, видите ли, и к металлам приобщился, и к огню, то был волосатый неандерталец, австралопитек, полуобезьяна, а тут вдруг встал на ноги и па-ашел себе в бронзовый век, потом землю стал пахать, города строить, рабов завел, а после видит – не то что-то с рабами, дай, думает, феодализмом займусь, тоже не понравилось. Тык-мык, ухватился за капитализм. Потом нашелся такой Ленин. Он начитался Маркса. Энгельса. Я и сейчас их читать не стал бы. И придумали они социализм. И скоро будет вот коммунизм. Всем все дадут. А что я есть хочу до судорог – я же расту! – ну, это вот на пороге коммунизма. Можно и не поесть. Что-то не то в этой истории крылось.

Те же американцы. Какого лешего им не устроить и у себя социализм, раз он лучше, нет, держатся капитализма – и все тут.  СССР есть – берите пример. Не берут. Бомбы атомные изобрели.

Шестой класс. И девятый. Все в голове работает. Ведь когда коммунизм наступит, то не должно быть элементов подавления – армии, милиции, госбезопасности и даже, страшно подумать, дружинников! И все это наступит скоро, уже лет через 18! А кто будет пьяных отвозить куда следует? Или водку упразднят? Куда денется Леха Осинцев, которого уже отправили к тому моменту в колонию? Тюрьмы откроют... Ага. И выйдет оттуда весь в кумаче и пахнущий «Шипром» Осинцев, тут же возьмет лопату и станет окапывать яблони.

Да, но, а США? Англия и Франция... там-то как? Ведь коммунизм при полном мире должен наступить, на всей планете. Война? А я и водки не пробовал... да пусть бы.

Но откусывались часы секундами. Мысль моя неслась вместе с Гербертом Уэллсом к началу начал... кто мы и откуда мы?

Как из пустоты появился человек? И не только он, да еще и цветы и животные. И много чего. А фантастические книжки все отчего-то рисовали какие-то дальние планеты, где уж давно такие же люди живут, только у них уже коммунизм!

Нет, вы верьте-не верьте, но в дураков - я не верил. Как не стал верить в несчастного Незнайку. Сперва-то книжку про Незнайку и его друзей я зачитал до дыр. Воздушный шар, приключения, про совесть Незнайкину, там меня слеза пробила. Не сильно понятно было, отчего это малыши-коротышки мужского пола живут в своем городе, а малышки-коротышки совершенно отдельно. В своем. В таком случае, откуда они берутся на свет?! И его вторая книжка про Солнечный город с Незнайкой... Коммунизм. Томас Мор-Носов. Утопист. Книжка была очень тупой. А уж про полет на капиталистичскую Луну того же Носова был уже полным бредом. С этим произведением могло сравниться только произведение «Материализм и эмпириокритицизм» лысого картавчика-эмигранта-психопата.

Вот. С той нестыковки и пошло. Откуда ж мы взялись? Из обезьян: отлично-с! Пусть из обезьян, готов в пращуры записать павианов. Хоть даже в кузены. Но, помилуйте, какого дьявола эти самые павианы частично продолжают существовать и безо всякой зависти не становятся людьми сейчас: неужели они не видят новых моделей тракторов МТЗ или «Беларусь» и не хотят досрочно сдавать в закрома чего-то такого ценного? Не желают стоять в очередях за конской колбасой (она правда быстро исчезла, коней забили много и разом, да и съели), или хотя бы за хлебом? Собственно, и мартышки туда же и шимпанзе!

Или им лень читать? Итак, а планета наша с чего бы самозаселилась? Мамонты поумирали, динозавры, коней съели, друг друга поедом ели в голодные годы. Это мы слышали.

Значит, начало было. Значит, был конец. Силлурийский период был, да миллионы лет тянулся, юрский, неолит там... И все кончалось. Кладбище старое стоит – и там гранитные памятники то дворянам, то купцам, то мещанам городка Б. А посудить, так ведь вовсе не плохим уездным-то городом был этот самый лабазно-купеческий крепкий Б. Вон, булыжные мостовые – до сих пор служат! Дома – стоят. Порушено многое, церкви там, вон собор в кино превратили, но пусть. Но на кладбище – фамилия и имя-отчество и две даты. ДВЕ! А у меня – одна. Значит, тик-так...не скоро, но Вселенная вечна, сказали в учебнике. Вечна! И была всегда и всегда будет. А как же я? Меня не станет? Это неправильно. Несправедливо. Но это произойдет? Что мне оставалось ответить себе? Да. Это произойдет. И что такое 50-90-100 лет по сравнению с тем, что все останется навечно, а меня – не будет. Зачем мне тогда все это? Зачем я вам и вы мне? Зачем мы нам?!

И тогда я завыл и стал кричать, страшно кричать, кататься по полу в ужасе от неотвратимости смерти, от осознания конечности своего существования. Незадолго до этого я прочел фразу и только в тот миг понимания своей будущей кончины, я понял и эти слова: «Он присоединился к большинству».

И я поспешил жить. Потому что буйный страх прошел, пусть и не сразу. Поняв же, что это будет все равно, я стал в 13 лет смотреть на жизнь иначе совершенно.

Да. Порой потом такие припадки ужаса перед вечностью повторялись. Но не так жутко остро, до воя... Да сейчас, что греха таить, ай, жалко бывает тех развилок в жизни, что миновал, не заметив, или явно глупость выкинул. Но ведь о прошлом жалею порой, а не кричу о будущем, жить надо все же настоящим.

Однако вернемся. В ту пору был я сильно увлечен мирмекологией. Попросту – муравьями. И мелкими, городскими, что жили на березе и в норах под нею и выращивали тлей. И особенно же мне было занятно смотреть за жизнью лесных муравейников. Эти проторенные дороги. На десятки метров, черти, от муравейника прокладывали дороги! И тащили, тащили кладь разную в общий дом.  Трудяги были очень болтливы. Новостишками обменивались, касаясь усиками-антеннами. Стоило только принести комок земли с поверхности другого муравейника и высыпать чужаков на вершину... или чуть разворошить и туда всыпать десант, так куда там Цезарь или Гитлер – такая сеча начиналась! Муравейник как вспыхивал – весть о вторжении разносилась мигом: неслись работники, вылетали струями из нор-казарм рослые солдаты, антенны скрещивались, тревога, война...

А пришельцы, мало что понимая, тоже бились остервенело: кусок своего муравейника защищали, там не до размышлений было, они тоже принимали все за подлую агрессию. Конечно, они гибли. Но – а ля гер ком а ля гер. Не ведали, чья высшая воля бросила в ад войны, откуда явился с небес враг, только отстаивали они что-то там свое, муравьиное право и счастье... а могли бы остановиться и спросить – откуда, мол,парни, а те им – подняло понесло и вывалило к вам, сами не поймем. И те бы: ну, незадача вышла, мы же вас порубаем сейчас на питание свое. Те бы им тоже: пустите с миром, не вина наша. И примирение бы вышло. Но нет. Правила смерть.

А в остальном действовали разумно. Кинешь им гусеницу – постепенно загрызут, кислотой заплюют, деловито так, без остервенения. А вот к собратьям муравьям относились совершенно беспощадно, со слепой злобой: убить. Ничего другого не дано.

Но одно дело было смотреть в лесу, другое, иметь муравейник под рукой. Вычитал я, что есть у мирмекологов способ изучения муравьев – стеклянные муравейники с ходами-переходами, коридорами-этажами, камерами для куколок и яиц... С помещением для матки-королевы. Такой своеобразной праматери Евы этого муравьиного мира. Только вот вылет у маток бывает раз в году, да выживают вовсе не все, одна из тысячи, ибо беспомощны. И если матки нет, то и муравейнику не быть. Но... Попытка не пытка. Уж по крайней мере стоило попробовать, тем более и в книгах было описано. Матки вылетали в июне один день. Не успевал я отловить матку!

И что делал я: из пластилина на куске оконного стекла, на большом осколке, делал широкую канавку и наполнял ее водой. А потом приносил литровую банку с куском муравейника. И у них начиналась жизнь. Они строили новые туннели в этом месиве земли очень старательно, выравнивали очаг, искали пищу – в жуках и мухах у них недостатка не было. Тащили внутрь. Активность их длилась неделю, не больше недели.

Они быстро явно понимали абсурд своего сытого существования. Матки не было. Новых яиц и куколок не было, еда валилась с неба – коммунизм! Жри, да спи... но нет. К концу первой недели в канавке становилось все больше трупов. Они пытались бежать. Но тонули. То ли зов родины доносился до них. И во мне он тлел – мне постоянно снилось солнце на закате над черепицей, то шпили, то квартира наша, то площади, то башни, и вкус марципана, и запахи печенья... и море до неба, то ли небо опускалось в волны в дымке, то ли вода поднималась до небес. Но передо мной была непреодолимая преграда, пошире канавки с водой. Неудержимая тяга домой, туда, где я пришел на этот свет, точила меня она всю жизнь, пока я не вернулся уж умудренным. Эта тяга заставляла неразумных мурашей бросаться в воду и пытаться предолеть смертельную полоску воды.А меня-  мечтать о доме.

И как-то раз, когда уж у меня был третий муравейник по счету, и все повторялось: самоубийц становилось все больше, а остававшиеся становились вялыми, снулыми, безразличными к коммунистической жизни, а кусок взят был из третьего муравейника уж по счету... что ж, душа моя дрогнула. Я снова аккуратно ссыпал их всех в банку с землей вместе. Немного их осталось. Больше тысячи было, а тут каких-то сотни полторы. Ведь многие уже просто не притрагивались к мухам, жучкам и другой живности со всею рьяностью добытчиков не кидались, нет. Они умирали от голода! Если поначалу некоторые дохли от обжорства и невоздержанности – сдуру я им сахарок ворованный подкидывал, то теперь и сиропчик сахарный был им безразличен совершеннейше.

Я принес их к родному муравейнику. Эмигранты поневоле возвращались домой. Ой, Божечки, как я радовался за них, как себя ругал за варварство и лишения, как они обрадуются, сколько историй расскажет о плене, кто выжил... Я высыпал землю с возвращенцами прямо на вершину громадного муравейника. Через тридцать секунд все было кончено: их моментально убили. Всех. Эти сто муравьиных жизни до сих пор у меня на совести. Их и жертвами науки не назовешь!

И вот ведь как: их убивали, а они не сопротивлялись! Они оказались дома. Не могли убивать своих, а сами оказались ненужными и чужими. Не признали их за своих. И когда их кромсали солдатские клещи, они пытались только усиками своими им что-то сказать, но те, убийцы, антенны назад отгибали: «Какой разговор!»     

Так вот, Виталик принес эту бутылку. Поллитровку. Этикетка белая, буквы черные с оранжевым кантом. Написано просто и доступно: «Водка». Головка сургучом запечатана. Только показал и унес в сквер, в снегу спрятал. Не замерзнет. И вот мы двинули с какой-то закуской вроде корочки хлебца в сквер безлюдный и странный. И первый раз в жизни я попробовал, каково оно, пойло.

Значительно позже, во времена уж Ильича, но Леонида, да и всех его преемников, водка стала сивухой. И она в морозилке замерзала кашей. Единожды, лет так это двенадцать назад, довелось мне попробовать «Смирнофф». Так это как раз и была та самая остро пахнущая «Водка» из 1963 года. Тогда она из двухсотграммового стакана, наполовину наполненного, просто пролилась в горло. Как горячая вода.

- Ну, - спросил брат. – И как?

- Никак, - шмыгнул я носом. – Как вода.

- Хм, - сказал он и опрокинул свою порцию. – Все пить не будем с тобой, плохо запьянеешь – все, мамаша прибьет. Нам с парнями еще надо.

Мне стало нестерпимо весело.

- Чего ж мне дома делать? – хохоча спросил я.

- Тихо пройдешь и ляжешь спать, - сказал брат.

- Я на каток пойду!

- Я тебе пойду!

- Ну, ладно, ничего нету от этой водки. Только весело стало. Давай еще и пошли отсюда, - я поел снегу из гущи акаций, чтоб не дай Бог не с мочой веселого лыжника.

Брат посомневался, но я вел себя прилично, так что он налил мне  еще  граммов сто. А внутри разгорался пожар в желудке, и эти сто грамм подожгли мне крышу.

Мы разошлись. Само собой я поперся на каток, где совершенно безнаказанно хохотал и обнимал самую красивую девочку из класса Виталика. И целовал ее в щеку. И вторую, не менее красивую – тоже и тут же. Они тоже хохотали и нисколько не обижались. Только сказали, что отведут меня домой. Туда мне не хотелось категорически!

- Сашуленька, ты дорогу помнишь? – спросили они.

- Кшнаа! – отчетливо сказал я слово «конечно».

И мы пошли. Вернее, меня транспортировали, благо был я в весе комара. Они взяли меня под руки с двух сторон. И мы благополучно пришли на улицу все того же Ленина. И так как мне действительно появляться дома в столь приподнятом настроении было как-то рановато, я направил стопы провожатых несколько выше по улице. И привел их в многоквартирный дом о два этажа, в подъезд, где жил директор нашей школы Михаил Васильич. Мне настоятельно требовалось с ним переговорить о положении дел в народном образовании. Девочки не хуже меня знали, кто живет в этой квартире этого дома. И так-таки выпытали, где я обитаю. С шутками-прибаутками они сдали меня мамаше.

Ну, не было мне мучительно стыдно утром! Не бы-ло! Вот брата не послушал, да. Это было не очень-то. Старших надо слушать, особенно у кого опыт. Разумеется, лежал я с голой задницей. А мамаша чутко притаилась за дверью. Со шлангом от стиральной машины в руке. Экзекуцию я перенес стойко, с кем пил – не сказал. Делать нечего, только била она меня до вечера несколько раз. И на другой день. Семь лет расстрела, каждый день до смерти.

Сейчас я улыбаюсь при мысли о том, что мне помогло. Во первых, memento more– я помнил о смерти. Во- вторых, мамаша сама недавно валялась после пьянки в гостях с полотенцем на голове два дня. В-третьих, я уже решил, что уйду отсюда. Я вернусь в Эстонию. Я приду в детский дом. Да куда угодно! В Сибирь, на Дальний Восток. К черту на рога. Как она не может понять, что просто так дети не пробуют водку... Скоро меня привезли в больницу и вырезали аппендикс. Появился первый шрам на моем теле.

Но уехал я только в 15 лет. Муравей начал долгую дорогу домой. Она тянулась 25 лет. Четверть века.Нормальный «сталинский» срок. Но после тех сроков не возвращались. А мне удалось. И даже не одному. Но это вовсе иное. Я вернул своему муравейнику столько же человек, сколько много лет назад отсюда увезла заполошная дамочка Тося. Мамочка моя, дорогая. Мы вернулись вчетвером.         Но назад, назад! Vivere memento – помни о жизни. И нас не убили. Нас встретили и приветили.

<< Вернуться к оглавлению         Читать дальше >>

 

 


По всем вопросам сотрудничества обращаться по E-mail: info@veneportaal.ee или по тел: + 372 55 48810

Copyright © 2001-2010 Veneportaal.ee Inc. All rights reserved.