internet-журналы русского портала:                vene portaali internet - ajakirjad:

афиша

автоклуб

бизнес

политика

экономика

эксперт

недвижимость

путешествие

для детей

фотоклуб

вышгород

культура

internet-tv

компьютер

образование

здоровье

коньяк24

история

женский клуб

night people

бесплатные объявления

каталог компаний

архитектура & дизайн

знакомства

свадьба

shopping

ресторан

отель

реклама

партнеры


 

Там, глубоко под радугой

Вечером 14 июня я вернулся домой, как всегда один, поняв, что именно произошло – я забежал немного вперед во времени. Как такое вышло, отчего, - вовсе меня не интересовало. В будущее мне удавалось проникать и раньше, это меня не удивляло. Прошлое – вот что всегда было тайной.

Проснулся я во мраке.  Свободно, легко и свежо дышалось. Вспомнились вчерашние дела. Когда чертям чернейший нужен грех, они сперва нам шлют небесный образ. Это не я, это некто Шекспир. Жалко, что успел сделать такой вывод раньше меня в нескольких словах. Я искренне огрочился. «Все уже было в веках, бывших до нас», - увы, это тоже Экклезиаст. Куда ни кинь – все уже сказано или придумано или изобретено. Даже порошок для вызывания зуда и тут же к нему – палочка-щеточка-чесалочка, чтобы чесаться и получать удовольствие от оного почесывания. 

Так что ж произошло? Простая вещь. Пришел человек и забрал вас. А вы его. Я сладко-сладко потянулся. Тык! Руки мои наткнулись на стенку. А ноги уперлись в спинку. Отродясь ведь не было у моего дедушки-дивана спинки. Вон оно как!

Просыпаться на виражах и незнакомых этажах,скажем так, мне доводилось, куда без этого, изо всех грехов прелюбодеяние ближе всех к святости. Но последние годы не шалил, не злоупотреблял этим делом. Ну не стало в этом кайфа, что за смысл семь пар одинаковых ботинок покупать?

Прячешь утром в чужой, до скрипа в суставах, кухне глаза, изучаешь пол, стол, свои коленки, а взгляд поднять страшненько: вчера к полуночи, пока темно, вона как раздухарился-то, и шейку ласкал, и халатик махровый распахивал в экстатическом запале. Обшаривал поспешно подставляемое тело, спичечной вспышкой рассекал темноту, кипел и булькал тестостерон в пещеристых телах, а потом... да мало ли на что толкали гормоны.

Все это милейшее безумство длилось от силы часа два, максимум, три: визави начинала молить о пощаде, наевшись досыта и до отвала, вышвырнув весь свой эстроген, перемолов  и утолив жажду телесную. Да и бартолин давно исчерпан, а я все не мог успокоиться, не мог. «Своего» я не получал. Чересчур велик был самоконтроль и ожидание подвоха.

Утро возвращало в реальность.  Миленькое тату становилось мелкой мерзкой раскорякой, а вовсе не узором. Подкрашенные худо корни волос. Хотя их владелица вполне могла работать и в салоне красоты. Но мне более и более по душе становились простые и красивые без подмалевок уборщицы и официантки, чем колхозные завоевательницы столиц с клочьми соломы в розовых стрингах.

Коли было солнце, то тут же виделось побитое молью годков, да хоть их всего 24, лицо! Да и Бахус с братом Вакхом постарались, пьяные бессонницы быстро накидывают дамскому сословью вуальку крестиков-морщинок, а утром они не успевают или ленятся замазать их косметикой. И вообще, по старой русской пословице: «Есть – так губа титькой, а работать – нос окован».

Про содержимое халата говорить не приходится. Мы тут и сами не Аполлоны, тем более, Бельведерские, не нам и судить, просто, как в песне поется, «вот и встретились два одиночества». И разошлись.  Боже упаси повторять! Ибо как из старого протертого ситцевого буроватого одеяла (а было алое!) вата клочьями – полезут прежние полузабытые связи, дребездящие жестью отмщения прежним любовникам, которые пренебрегли в свое время ею каждый, а вот она не только не пропала, но и нашла себе вот какого... Пойдут таинственные телефонные звонки, когда уходят говорить в другую комнату, скрывая тебя от кого-то, а кого-то – от тебя.

А уж податливость проявить - не рвануть сразу сорняк недужной связи, прихворнуть попустительством... Ну, ждите, они не заставят себя ждать, попрут толпой всякие пропавшие было любови  - Валеры с зоны только откинувшиеся, Артурчики «со школы» (этот на крыше сидел, потому и не «из», а «со школы»), которых никак нельзя заподозрить ни в чем, в школах, знаете ли, нет ничего такого. Вылезут из подпола Мареки и Тармо, а там и Петры с Иванами. Бывало в иные времена барышня придумывала некое существо, полумифическое, полуреальное, с которым была какая-то святая до кислой отрыжки любовь. Она вот такое мелкое чувство полудетское оплодотворит своею фантазией, готово дело, монстр и гомункулус из пробирки готов. Одна была влюблена в святого Себастиана. Сделала фото, но только чуть искаженного чем-то лица. Тело со стрелами было изъято. Да знаете вы эту знаменитую картину – упитанный юноша стоит голый, весь, как дикобраз утыканный стрелами. Рафаэль писал. Или Тициан. Но все дело в том, в нем, в лице сего святого. Если закрыть тело, а оставить лицо, то возникает ощущение, что там, внизу, вне кадра, трудится некто вроде Моники Левински. В поте лица своего. Настолько лицо блаженно у Себастиана.

Не то Рафаэль писал, хорошо выпив и закусив не хуже, но, скорее всего, по причине незнания, что это такое – физическая боль. Не то Господь всемогущий, по разумению мастера, дал хорошую дозу морфина Себастиану. Смешно, однако поначалу я эту фотку не раскусил. И даже, верьте, нет ли, ваше дело, принял его за карапуза Пиванова. Но рассмотрел все же фон, понял, кто это.

Так вот, все эти бывшие скелеты полезут сами с антресолей, или она их достанет из шкафов.

- Примерь вот эту рубашку... свитер... туфли... трусики... – бывало мне говорили эти недужные после третьей-четвертой ночевки. – Тебе пойдет, ты не так одеваешься.

- Мы живем хорошо, у нас все есть, - отвечал я напряженно с интонацией советских времен. – А налей ты мне лучше, красавица чаю.

Это, мадам и месье, был, разумеется, край, последний рубеж и сданная без боя Багратинова флешь на поле Бородинском.

Рюмка чаю была прощальною. Но наспоследок приходилось вежливо «агакая», «угукая» и «вот-даже-какая» выслушивать последнюю уж в ряду выслушанных прежде историю Очередной Окончательной Поруганной Надежды и Чистой Беззаветной Любви к негодяю и подлецу, (далее следовало имя). Все сводилось в принципе обычно к инфузорно-простейшей саге о раздвинутых в порыве самоотдачи ножках. После чего этот подлец многократно развращал ее и ввергал в оргастические загулы, а, приучив к наркотику сладострастия, бросал. Мимо урны, как окурок!

Сборник «1000 и одна ночь» имел бледный вид, а Шехерезада смотрелась жалкой приживалкой из провинции рядом с повествованиями этих бывших львиц. Жалко их было. Я перебирал их сдуру, ну сдуру такая масть пошла, но все они, разные и с изюминкой на первый взгляд, оказывались картами из одной и той же разбухшей сальной колоды карт. И изюмина была одна и та же и только в одном месте.

Рвать надо с первого утра. Итак, проснувшись на сей раз, выругав в который раз себя за тупость и неумение сдерживать похоть, решил я тихо уйти по-английски. Однако, не тут-то было. Лежал я на мягком, под головой была плоская подушка, внутри нее что-то хрустело. И кололось. Я пощупал во тьме – это оказалась солома. Наволочка же была из шелка.

«Эге...», - подумал я, хотя что – эге? Все равно непонятно. Кто набивает соломой шелковые подушки? Вы – знаете? Я не знал.

Куда-то не туда я попал. Надо было определиться, и срочно.

Где-то поблизости, за стенкой, четко говорили во множестве...Соседи?

«Как он тут оказался, он же чужой!», - недвольно произнесло нервное жеское контральто. «Летаргия, возможно...», - одышливо сказали слува сверху. «Это у вас, триста лет назад, батенька, при летаргии торопились поскорее, да в землю. А у нас уж и земские доктора не спешили...».

При этих словах что-то должно было екнуть у меня в груди от догадки. Я потер правой рукой левую сторону груди. Я лежал одетым в легкий саржевый костюм. На мне был даже галстук, даже наощупь паршивого качества. Но там, где я потер, ничего не екало. Там было вообще никак. Стук собственного сердца не толкнулся мне в ладонь.

«Ну, теперь неделю покоя не будет, дьявол его забери, - громыхнул бас слева. – Да, помню, как тот возился-возился, да и замолк до сих пор молчит, когда ему сказали».

«До сих пор не слышно!» - подтвердили издалека. И смех раздался со всех сторон. «Нервы у него сделались. Кома... Он еще не пришел к нам – спит. Типичная невротическая летаргия», - сказал тот, земский, местный авторитет медицины.

Осторожно я поднял руку. Низко надо мной, как потолок в подводной лодке, под скользким шелком тоже хрустело соломой. А там прощупывалась твердая доска.

«Но это чистое безумие! – подумал я. – Никаким рассказам не соответствует...легендам...голоса, звуковые галлюцинации... Или все ж правда? Но какой смысл в осмысленном желании бессмысленно лежать просто так, вместо беспамятного тления?» Я лежал в могиле, собственной. «Фу-у, хорошо хоть не в тюрьме...- нелепо подумалось мне. – А еще лучше, что не с теткой, тогда в «Ад музыкальный» можно поверить по-настоящему».           

Однако, братие, это был чужой монастырь, а в нем первое дело – не рыпаться и узнать получше устав оного.

Было мне ни холодно, ни жарко, было мне свежо и спокойно. Именно, именно спокойно. Как если б я тихо вышел с шумного веселья, громкого и чужого, и прогорклой горницы на волю и закрыл бы за собою двери на замок, оставив там постылых мне людей, мне неприятных, речисто-навязчивых и агрессивно-трусливых.

«Что за прелесть снится мне сон...» - подумал я. Надобно далее слушать во тьме египетской. Но голоса стихли.

«И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим»... Такая благостная строчка из «Отче наш» проплыла в мыслях. Только вместо елея на душу мою, признаю – грешную! на душу как словно тень пала. Что-то не то было. Не то в этой строчке. Не-ет, верить можно и не быть при том религиозным. Ибо показная вера страшнее неверия. Грешить и каяться, каяться и грешить, - это не про нас. В конце концов кто все эти слова нам доносит? Рукотворные книги и словеса людей. А кто сам слышал без посредников что-то? Разве что безмолвие нам приносит ночью, сквозь бормотание дождя, со двора, с небес, промельк понимания. Да улетает тут же и забывается.

Morituri non cognant – «Приговоренные умереть не ведают об этом».

Не вязалась со мной эта строка из «Отче наш», нет, видимо, притворил я дверь трусовато, бежал, не вернув какого-то долга. Иначе так бы не возлежал, как говоится, мирно в бозе почив. Простил долг сам себе? Нет, не то. Другим? Тоже нет.

Тупые спицы соломы я почувствовал вдруг резко. «Обиды пишите на песке, благодеянья к вам вырезайте в мраморе». Я ушел обиженным и неотмщенным. Хотя обидеть  – вроде бы уж не под силу кому обидеть меня. И тут из пучины мрака полезли крючья, острия, многогранные углы и запахи, волны, валы запахов обвалились падающей стеной на меня. Все, все, что я вдыхал в жизни, ворвалось скопом в мое убежище.

Сперва очень, очень!очень!!! больно стало легким. "Griiss Gott". Хлопок воздуха, мой первый вдох. Дрянь все это, россказни забывчивых про радостный крик младенца, вступающего в жизнь, крик от старах, вот это что, - горе от расставания с теплой и сытной утробой. А там тоже в ней слышны были и голоса и музыка и пенье, шепот и плач со смехом, дилиньканье трамвайных колокольцев, плеск воды и вопли чаек, крачек, гуканье бакланов, - там все слышно, но ты сыт, тебе в невесомости воды легко, не стоит волноваться, чтоб самому дышать, и ты не ведаешь запахов.

И крик от боли в груди, от холода, и от доставшего до глубин перепуганного мозга резкого удара – это был спирт и нашатырь, я вспомнил все, когда в тесноте моего убежища первыми возникли эти два запаха. И адская боль, отщипывают пуповину и прижигают йодом.

Йод, волны, море, мокрые пеленки.

Потом пришел сладостный, обманщик-аромат... С ним связаны слова: «Вот, товарищи, я берег давно, это нам не водка, называется «Амонтильядо». Жена хотела дочь, а родился сын! Второй. С ними проще.

- Богатырь, пять пятьсот!

- Желаем тебе и третьего! Как в сказке, Леша! –закричали разом так, что  я тут же и пустил жиденько в пеленки и засмеялся.

Хлорка вышибала слезу. Гнусь застарелой мочи. Сквер. Вечер. Забор. Свежайший запах сосновых досок зимой – в наш двор в городе Б. привезли новый мусорный ящик. Завтра сюда с утра посыпется всякая ненужная гадость. Понимаете, завтра в эту девственную чистоту польется грязь и мразь, но этот вечер мой. Где вы стояли сосны, где ваши корни, вас распластали вдоль, из вас могли бы сделать хотя бы лодку, на худой случай – забор. Балки для чердака. Рейки под штукатурку. Но из смоляных белых наивных досок смастерили ящик. Плевательницу для дома в три этажа. Мутило. В тот зимний вечер я просидел в громадном ящике с крышкой часа три. Я понял, что был убит на чьей-то войне. Летом. С самолета в меня стреляли, но не попали, как я был убит – не знаю. Помню, сыпались человечки с машин без звука. Так вот откуда я так ясно помню мой         первый сон. Возможно всякий первый сон, что помнят люди – короткая телеграмма из предыдущей жизни? И что до первого вскрика на этот раз, был последний – в прошлый раз.

Так наверное мы тут лежим не просто так? Может, мы ждем возвращения с душами новорожденных снова. Но ведь давно ясно: Земля – это не жизнь, данная нам, просто это и есть ад. Его круги. Смерть – смешная попытка к бегству. Вас все равно вернут обратно мучить себя. Вы сами ваш истинный палач. Высший судья и беспощадный прокуратор, обвинитель.

Не хотелось бы обратно. Право, не хотелось бы. Отчего вы не даете мне покоя? А ведь надо возвращаться – не отдан долг, я вспомню, какой. Но и мне не отданы долги всеми, кто гнал меня. Вспомнить бы только потом все. Но как?

Кому и что остался должен я и кто остался что-то должным мне. Кому я должен воздать по заслугам, а кому по грехам его?

Уже сейчас мне трудно вспомнить, а что станется, когда на свет появится маленький комок плоти без памяти и разума?

«Жена хотела дочь».

Нет, уж в дюжину годков я стал человеком разумным, а до этого был человеком играющим, а после разумного только снова хотел вернуться на высшую ступень игры в человека, как квак! – оказался в окружении других таких же. А что же было до прежней гибели на войне? Откуда они взяли меня и затолкали в 18-летнего паренька, которого сразу отправили обратно?

...Ощущение теплого отесанного камня под рукой. Очаг, в рост человека. Громадные поленья полыхают прогревая залу. Гостевую залу замка.

Моего родового замка. В окрестностях города Страсбурга, да, на Верхнем Рейне, да. Как легко вспоминается, если не мудрить, а плыть по теченью ощущений. Отчего так сильно пахнет земляникою, коли зала топится? Ягодный дух идет из вазы на приставном столе у клавесина. А топят всегда, зимой особенно, камень за зиму промораживается, а летом тут сыро, вот и топят. 

И факелы, много, повсюду на стенах, в начищенных медных ободьях с плошками с водой под ними, куда падают чадные капли смолы.

В центре – мой стол, стол сделан из дуба, не простого, мореного. Он тверд, словно камень. Сколько рыцарей в шутку пытались разрубить его мечами, и на нем не оставалось ни царапины, когда звенящие осколки узорного арабского булата летели на пол. Стволы этого дуба давно, задолго до нас, рыцарей и курфюрстов, попали при сплаве по Рейну в заводь. И там десятилетиями впитывали воду. Наконец, ложились на дно, и ждали там, слой на слое меняя структуру, но не гния. Господь Всемогущий, если бы так человек мог... Как у нас простолюдины говорят и при страхе и приветствуя:  «Griiss Gott!».

Мои мастеровые поднимали дубы со дна, сушили под навесами до звона и мастерили для моих поместий вещи.

Вот этот стол, но о нем позже, как и о моем госте родом из Нюрнберга, а сейчас он сказал, что едет из Кольмара домой, за дипломом мастера. Но имейте терпение. Смастерили кресло с резьбой над головою. Распятие Христово. Было у меня еще и ложе из мореного дуба, но не из моих заводей. Знаменитое ложе «права первой ночи».

 << Вернуться к оглавлению         Читать дальше >>

 


По всем вопросам сотрудничества обращаться по E-mail: info@veneportaal.ee или по тел: + 372 55 48810

Copyright © 2001-2010 Veneportaal.ee Inc. All rights reserved.