internet-журналы русского портала:                vene portaali internet - ajakirjad:

афиша

автоклуб

бизнес

политика

экономика

эксперт

недвижимость

путешествие

для детей

фотоклуб

вышгород

культура

internet-tv

компьютер

образование

здоровье

коньяк24

история

женский клуб

night people

бесплатные объявления

каталог компаний

архитектура & дизайн

знакомства

свадьба

shopping

ресторан

отель

реклама

партнеры


 

Ius primae noctis

... Я никогда не почивал на этом ложе, и никогда не использовал его по назначению. И дело не в том, что я не использовал ius primae noctis – права первой ночи – я использовал его, но не насильно. Ибо время и досужие сплетники придали этим словам вовсе не то значение. Ах да, откуда вам знать, бедные мои о наших нравах и временах. Вы не знаете, что это такое? Объясняю, жители последующих веков, не виня вас в невежестве, а только удивляясь вашему нелюбытству и забавному нежеланию знать. Хотя казалось бы – чего легче, чем нажать на несколько кнопочек ваших смешных машинок.

Суть данного явления в следующем.

Всякая девушка, становящаяся невестой, имеет зафиксированное юридическими нормами право воспользоваться в первую брачную ночь услугами сеньора своего жениха. Как правило, невесты никогда не отказывались от своего права, поскольку были весьма заинтересованы, как в генном, так и материальном поощрении, ибо сеньор, как истинный благородный дон, вынужден был помимо семенного вливания делать также и денежное вложение в семейный бюджет будущей пары, что было значительно более заманчивым, ибо процесс оплодотворения мог случиться, а мог и не случиться (а при использовании контрацепции риск зачатия вообще сводился к минимуму), а деньги, они и в Афинах деньги. Многие женихи силою заставляли жен своих отправляться первою ночью к своему сеньору, даже если невеста приносила неплохое приданое, жадность губит самые светлые души  о чем не раз беседовали мы с Иеронимусом Босхом.

Следует отметить, что вассально-сеньорные отношения подразумевают некую симультанную характеристику: одновременно вассал может быть и сеньором для других лиц, подчиняющихся ему. Поэтому Право это охватывало разные ступени иерархической лестницы.

Смею вас уверить, жители будущих времен, что во все времена вассальный контингент превосходил во много раз сеньорный контингент. Равно как умных всегда менее числом, нежели дураков и подлецов. Что с того? А то, что по прошествии веков происходит постепенное вырождение сеньоров ввиду крайнего истощения последних. Честью и благородством не прожить. Это, в свою очередь, привело в ряде стран к возможности смены политического строя, в которых привычная иерархическая вассально-сеньорная модель была заменена демократией и прочими формами государственного управления. При этом естественно исчезло и право первой ночи.  Но Боже, каким махровым цветом распустилась у вас проституция. Впрочем, сие есть ваши проблемы. Но вы поняли, что право первой брачной ночи было выбором невесты? Не негодяя сеньора-насильника, а женщины, законно венчанной в Священной Римской Католической Церкви. Прошу покорнейше заметить, что таковое же право существовало и на востоке – на территории, занятой неугомомнными и агрессивными славянами. И на юге.

Но  э т и м  ложем я не пользовался никогда. Кровать изготовили столяры вассала моего деда.

Легенда гласила, что барон Ляйтнер, прибыл к нам в Страсбург из под Кенигсберга. И сразу же явился к деду и просил принять его в качестве вассала. Дед, согласившись стать сеньором, никогда не приглашал в поместья Альдеров посторонних – мы никогда не допускали к себе иных дворян. Особенно пришлых и гонимых. Чума – не самое страшное, куда страшнее привести в замок инкуба или суккуба, дьяволово семя. Или змеиный глаз шпиона самому впустить для осмотра укреплений.

А Ляйтнер был гонимым, изгнанником. Прежде, чем дать согласие на сеньорство, дед Альбрехт посылал лазутчиков в Восточную Пруссию. Те принесли как неясные слухи, так и крупицы честной правды: против Ляйтнера поднялись его же крестьяне, составив не просто заговор, а стихийно полыхнувший бунт. Нет, Ляйтнер спешно бежал, бросив свой замок. Это правда. С собой увез он лишь малый обоз с имуществом, всего четыре повозки полномерных, на одной везли эту кровать. Это была часть показаний лазутчиков четкая и не дающая повода для толкований.

Неясная же часть заключалась в причинах бунта. Ляйтнер был дьявольски богат, бочонки и сундучки с двойными испанскими золотыми дублонами и серебряными талерами даже времен дученто, громоздидись, хорошо увязанные от тряски на трех остальных повозках о четыре коня каждая. Кони были мекленбургские тяжеловозы. На легких пяти-шести повозках везли необходимое.

Только попустительством милосердного Господа, по словам крестьян, удалось Ляйтнеру уйти ночью сквозь жидкие заслоны восставших с кольями и пиками. Утром замок запылал со всех сторон. Потом боеприпас внутри замка – склады пороха – вспучили землю, и все рухнуло.

Даже сейчас, в просвещенное время, в году 1492 от Рождества Христова, я думаю, что «неясная часть» очень даже понятна и кристально чиста. Те звезды, что видим мы хрустальными ночами в небесах обетованных, есть не что иное, как глаза Бога. И если их нам не видно днем, то уж они-то нас видят все едино, нет преград мириадам очей Господних.

О, жены, порожденье крокодила, как скажет позже бритт Шескпир.

И сим крокодилом, несомненно, был Генрих фон Ляйтнер. Почему тут сказано о женах, я сейчас расскажу, хотя такие истории явно разбередят мою душу.

«Раз пошли на дело я и Рабинович,

Рабинович выпить захотел.

Почему ж не выпить старому еврею,

Если у него нет срочных дел?»

Мне показалось, что песня раздалась из стены. Да, мерещатся демоны всюду, стоит лишь вспомнить о Ляйтнере и делах его богомерзких. Перекрестивщись, продолжу свой рассказ. Мой гость или ничего не слышал, или не обратил внимания. Он раскладывал на столе большие листы пергамента и бумаги со своими работами. Итак, с вашего позволения я продолжу...

 

«Все срока давно закончены

И у лагерных ворот,

Что крест-накрест заколочены,

Надпись: «Все ушли на фронт».

- Вы слышали? – я встревожился уж не на шутку... стоит ли мне вообще далее повествовать. Но мой гость только кивнул.

- Я и не такое слышал, ваше высочество, - тихо ответил он. – это искушение. Не знаю, я пытался прежде понять... голоса бывают, но природы их я не знаю и принимаю как данность.

- Данность – Богом или демонами?

- Есть ли разница? – улыбнулся гость. – Голоса  б ы в а ю т, Ваша Светлость, только и всего. А кто их посылает... не нам судить. Данность, ваше высочество. Что дано – того не убудется. Что отнято, того не прибудет. Голову ломать не нам.

В словах его, согласитесь, была логика. Спокойствие и убеждение. Он знал более меня.

- Только, - после длиннейшей паузы сказал он, - ни разу еще не бывало, чтобы  д а н н о с т ь  такая была послана сразу двоим. Это удел одиночек. Я поражен, но и свое удивление воспринимаю, как данность. Коль зеркало поставить против зеркала, и отразиться в них, то сколько отражений вы насчитать смогли б?

- Да, займемся лучше каждый своим делом... – ответил я.

Помолчав я спросил его:

- Доводилось ли вам в ваших станствиях бывать в Шпейере? –мой голос был напряжен.

- Нет, - быстро ответил он. – Я иду из Кольмара. До того был в Базеле. Тому есть свидетели.

Более я его не расспрашивал, вернувшись к мыслям о Ляйтнере. Слова о свидетелях меня несколько успокоили. Не мог же я ему признаться, что побаиваюсь не столько сил Нижнего Мира, сколько сил земных – святой инквизиции.

Живя в трудное время, хотя легким оно и не бывало никогда со времен сотворения мира, я нарушил запрет церкви. Что означало – попасть под пытки и быть преданным властям светским и казненным без пролития крови – то есть попросту говоря сгореть в адском пламени еще на грешной земле. Hexenhammer, если по-немецки, а на латыни – Malleus Maleficarum, на языке же читателя и слушателя – «Молот ведьм», самый известный трактат по демонологии, был написан и опубликован в печатне в Шпейере двумя инквизиторами – Генрикусом Инсисторисом, он же в миру Генрих Крамер, и Якобом Шпренгером всего шесть лет назад. В 1486 году от Рождества Христова. Братья-доминиканцы, святые отцы, были удостоены всяческих похвал поначалу, и я счел за необходимость отправиться в Шпейер, будучи наслышан об их труде. Но уже через четыре года, в году 1490, сама же святая инквизиция сей трактат запретила. Я не стал интересоваться судьбою авторов. И никто не знал, что курфюрст Альдер ездил в Шпейер если не тайно... то уж во всяком случае, не посылая вперед герольдов, да и одежда на мне была бюргерская, только разве под плащом висели ножны с великолепным кинжалом, что горожанам было строжайше запрещено, да под батистовой рубашкою на груди красовалась брошь с моей родовою эмблемою на золотой цепи. Но святые отцы Инсисторис и Шпренгер ни полусловом не обмолвились о моем к ним визите святой инквизиции. И вот уж минуло два года со времени запрета и приказа об изъятии этой книги, но духовная жадность не позволила мне отдать ее церкви. Даже верни я ее, меня бы беззастенчиво пытали, а наглые Габсбурги могли прибрать к рукам мою власть и мои владения.  Однако не огонь и не смерть меня страшили. Я боялся только одного –  оставить после себя  детей беззащитными. Девочки, которым было по 14 и 7 лет, оставшиеся без матери, и так были препоручены заботам челяди и явно недополучали внимания от меня.  Оставшись одни, они были обречены в лучшем случае на вечное заточение в монастыре доминиканцев. А значит, род Альдеров прервется неотвратимо.

( Долженствует все же сделать ремарку. Меня прощает, что эта книга — инструкция по распознаванию ведьм, выдержавшая в короткий срок множество изданий, стала наиболее популярным обоснованием и руководством в последовавшей вскоре «Охоте на ведьм»в конце нашего XV и в последующих веках. Хотя книга оказала значительное влияние на умонастроения католиков, она никогда официально не признавалась католической церковью, а в 1490 году даже была осуждена инквизицией. Но та же инквизиция ею же пользовалась.

В книге описаны многочисленные «случаи из практики» инквизиторов. Приведена детальная процедура определения факта дьявольских козней, справедливости обвинений по отношению к «ведьме», методы дознания, порядок применения пыток, делопроизводство при допросе.

Изложение вполне формально-логично, идёт на научном и юридическом языке нашего времени. Кто же лукавит более меня?).меня?).

Вернемся же, наконец, к Ляйтнеру.

Сипловатый женский голос с ленцою протянул рядом:

Или  это мы летим неистово,

Или это нас волна несет.

Так порою отплывают пристани,

а стоит идущий пароход.

Брошенный мельком  взгляд в сторону гостя показал, что и он слышал.

Тем лучше – два заговорщика. Смысл сказанного не укладывался в голове. «Пароход»,любезный слушатель – ты знаешь что это такое? Вот и я не знаю. Одно слово – и весь смысл исчез.

Проклятый Ляйтнер... Хуже самки скорпиона. Итак, замок его сровняли с землей, но останков Ляйтнера они не нашли, словно б он взлетел на небо, а скорее, проавлился в ад,откуда пришел.

Ляйтнер будто бы раскидал в одну из ложных вылазок, тайком, целый воз старого «Амонтильядо», и даже «Мальвазии». Пыльные бутылки валялись около опрокинутой повозки, как если б хозяин пытался тайком начать переправлять самое ценное, а напиток богов стоил по весу столько же, сколько золото римской пробы.  Но чудесное вино высочайшей крепости содержало изрядную долю яду.

Неразумные землепашцы, кузнецы, мелкие торговцы и сапожники отыскали сразу поваленную повозку, и с триумфом доставили трофей на ближайший заслон. К вечеру они перепились, а после в судорогах катались и рвали зубами траву, в помутненном рассудке роняя кровавую пену рвоты, корчи длились до утра, но крика издать никто не мог, ведь горла их были перехвачены страшным и беспощадным чернобылом.

Бунтовщики, кое-где, еще стекленели, еле дыша, когда мимо них и прямо по ним прошел обоз мрачного и озабоченного думами барона. Лишь к рассвету один из полураздавленных смог крикнуть что-то, кинуть даже камень, что отняло у него последние силы и, он умер.

На крик сбежались повстанцы, но мало что поняли. Объятые страхом – на мертвецах не было ран, зато множество кровавых пятен, на штурм они не пошли, а предали огню и взрыву Гнездо Красного Ворона...

Бунт же полыхнул не так уж неожиданно. Ибо Ляйтнер превратно толковал право первой ночи! Не от девственниц-невест шло желание провести на ложе сеньора первую ночь во браке, а от сеньора. И он не только орошал ложе девственной кровью, не только имел с десяток постоянных наложниц. Он не поступал, как благородный Дон – не вносил денег в хозяйство поруганных жен. И повадился еще он по ночам ловить и утаскивать в Гнездо совсем уж юных девиц. И те попадали на дубовое ложе барона.

Еще поведали лазутчики, что даже после одной ночи,проведенной на ложе барона, честные жены тайком от своих мужей по ночам опаивали их зельями, что щедро получали от барона, и, гонимые чудовищной похотью, бежали к задним вратам замка. Поговаривали, что некоторые ползали на коленях под калиткой, взывая к стражникам впустить их к сеньору, однако это получалось не всегда.

Если сеньор бывал занят с кем-то, то к нему не пускали. И тогда жены просили, умоляли солдат взять их, да не одного, а сразу нескольких. Ненасытные, они поодиночке могли так загонять пятерых рейтаров сразу, что те едва волочили ноги. Рот их был занят постоянно, его не требовалось затыкать, и были они и нежны, и рьяны, и чудовищно распутны. Разврат был столь велик, что барон порою выходил в накинутом на голые плечи красном шелковом плаще на балкончик над калиткою, чтобы при свете полной луны или нескольких факелов, воткнутых в землю, насладиться зрелищем переплетенных тел, бьющихся в экстазе, как в агонии. Позже, как в экстазе, бились в агонии их неразумные мужья, пришедшие отомстить за поруганных жен. Но мрачно собирали их жены в поход против Ляйтнера.

Значительно хуже, лазутчик поведал, как каменеют лица отцов, похищенных давно уж дочерей. Если бы барон просто развратил их...

Но девочек находили, хоть и редко, задранных насмерть в лесах, полусъеденных зверьем, полусгнивших. Одну нашли с четкими десятью синяками на шее в затоне, когда доставали топляки – дубовые стволы. То ли она сама утонула, бросившись после поругания в воду – а она была поругана, как объявила повитуха Певзнер, которую саму нашли через три дня висящею высоко на осине вниз головой, уже почти неживую, но говорить она ничего не могла, когда отходили: ее язык был весьма искусно отрезан и засунут в срамное место...

То ли девицу утопили, удушив. То ли топили, душа. На кого только не грешили! На упырей и на лихих разбойников. Но когда Ляйтнер приказал сечь нещадно всех, кто приходил за помощью или защитою, то даже самые тугодумы почуяли неладное. Ведь и в их домах творились странные вещи. То муж утром обнаружит страшно больную голову на плечах и растерзанную жену, всю в синяках и и блаженною улыбкой на спящем лице. То вдруг родится у кого ребенок, хоть и не с двумя головами,но с характерными чертами сеньора Ляйтнера. То настолько одолеет жену похоть, что она набрасывается на мужа, пришедшего из кузницы, и, не давая тому отдыху начинает выделывать с ним такие кунштюки, что кузнецу и не снились, а то и того краше: коли вдруг лунное недомогание у жены, так просит и умоляет мужа пользовать  ее  в другое место, рядом с главным. Где? Что? Как? Окрестное мужское население удивлялось.

Пошли слухи, что жены столяра и резчика предаются блуду друг с дружкою и с громадным злющим псом-полуволком в недалеком овражке, что зарос чертополохом и крапивой, да притом крапива им не страшна, и колючки нипочем.

Так ли это или нет, но бунт был, и Ляйтнер бежал. И прибыл к нам.

Он заплатил деду вассальный взнос. Это были два бочонка дублонов и три – талеров. За землю, покровительство и помощь. И уже через полгода на взгорье стоял не очень большой, но весьма фортифицированный замок Ляйтнера. Даже ров с водою опоясывал его, что, согласитесь, даже в начале нашего века было уже не только старомодно, но и не имело защитного смысла при нынешних достижениях военной науки.

Но меж рвом и стеной, на узком пространстве, бегали вечно свирепые степные косматые волкодавы, доставленные из некоей дальней страны на Востоке, где издавна жили племена диких тюрков. Кормили псов редко, раз в два дня, кидая со стен куски сырого мяса. Мост был постоянно поднят на цепях и закрывал ворота. На высокой башне постоянно смотрели в зрительные трубы двое лучников. Под той башней было жилище Ляйтнера, с таким же маленьким балкончиком, однако окно в спальне барона было итальянским, большим, трехстворчатым.

... Как-то в средине июня года 1450-го от Рождества Христова Ляйтнер поднялся к себе в спальню, огладил спинку своего ложа, того самого. За спиной его, в окне, раздался детский смех. Он оглянулся, подошел к окну в полном изумлении и встал в закатных лучах, оглядывая окрестности.

Неизвестная стрела из неизвестного арбалета неизвестного стрелка, свистнув, вонзилась ему в горло и вышла из затылка.И снова раздался смех. Смеялся ребенок лет шести. Лазутчики донесли, что пропадали и дети такого возраста...

Стрелок, сколь бы ни был он меток, со столь далекого расстояния попасть в  с л у ч а й н о  подошедшего к окну человека не смог бы. Прошу заметить, что замок был в двух часах ходьбы до ближайшей горы, откуда можны было выпустить стрелу по окну. И склон ее был лыс, и дозорные глядели в свои трубы зорко. Любое шевеление они отмечали, любое.

И последнее. Та стрела. Извлеченная лекарем, она была представлена моему деду на предмет рассмотрения. Стрела была крепчайшей закалки, черная, вороненая, тонкой выделки. На жале стрелы была похожая на пробу надпись мельчайшими буквами. Дед под увеличивающим двояковыпуклым стеклом сумел-таки прочесть:    «morsellus» , что в переводе с латыни как всем известно,  и «укус» и  «смерть».

Святой отец Густав в присутствии свидетелей зачитал сеньору завещание барона Ляйтнера. Все свое имущество и землю покойный отписывал Святому Престолу в Риме. Дубовое же ложе первой ночи и тысячу дублонов золотом он просил принять моего деда. Сумма была немалой. Воля покойного, тем более, подло убитого, должна была неукоснительно быть выполнена. Желание наследника не учитывалось ни при каких условиях.

Деньги дед немедленно, не касаясь ни монеты, передал на приют для сирот-девочек  где-то в Пруссии, с проверкою расходов. Предварительно только велел окропить их святою водой и прочесть очистительную молитву над ними. Дарованное ложе дед велел было приспособить в спальню, как обычное, почивальное, но, проведя на нем ночь, дед там более никогда не спал и  вызвал к себе моего отца, еще юного фюрста Леонарда.

- Дорогой сын, - сказал дед, шагая по той же зале, в которой я сейчас нахожусь с гостем из Кольмара. – Меня спасла только святая Дева Мария. Как вы знаете, сегодня я спал на ложе, что завешал мне наш покойный фон Ляйтнер. Ложе широко. Я поставил статую Девы Марии, которой молилась ваша покойная мать, в изголовье рядом с подушкою, прямо на голые доски.

Дед ходил по залу, бесцельно трогая стены и морщась. Статуя недавно освящена... да... я отдавал ее в монастырь к цистерианцам... И стоило мне поставить ее, как ложе затрясло. Доски прогнулись, словно я поставил на них мортиру.

Он снова смолк. Ему было не по себе.

- Более того, вы знаете историю нашего рода, Леонард, лучше меня, я более воин, нежели ученый, как вы. Видали ль вы, чтоб я был напуган? – в упор спросил дед, подойдя вплотную  к сыну и глядя желтыми глазами росомахи в ясные глаза Леонарда.

- Никогда, - ответил Леонард, мой отец.

- Так вот. Утром, во время предрассветное, я проснулся в смертно-холодном поту. Я проснулся от ужаса. Мне приснилось... хотя это не было похоже на сон... будто я лежу в могиле, и Ляйтнер рядом, в своем склепе по соседству. И из-под мраморной крышки он повествовал мне, что творилось на этом ложе.

И дед рассказал эти истории Леонарду. Усомниться в правдивости рассказов деда у моего отца не было ни малейших оснований, поскольку дед и вправду не был книжником в отличие от Ляйтнера, и употреблял слова, которые просто не мог знать по причине обычного для высокородного дворянина невежества, показывал знания географии и истории, Священного Писания, и даже цитировал его по памяти. Он сыпал именами Джотто, Нострадамуса, Васко да Гамы, Марко Поло, Фемистокла, Ксеркса... И все это для выстраивания концепции благодетельности зла. Отец немедленно, вернувшись к себе, записал все эти истории и доводы, и предвидения и прозрения о прошлом, после чего закрыл в сундучок, запечатал его первосортным базельским сургучом на пять печатей, сундучок же надежно спрятал.

Дед умер спустя сорок дней после того, как поведал отцу моему эти истории.

Он скончался внезапно. После трапезы встал, подошел к очагу и, побелев, упал, как раз на ту плиту, на которой преклонил перед ним колено вассал Ляйтнер десять лет назад.

Когда пришло время приобщиться к большинству моему отцу, перед исповедью и святым причастием он призвал меня к себе. Скажу сразу, что меня никак не оставляло тяжкое душевное чувство некоторой балаганности происходящего. Мой отец, курфюрст Леонард никак не походил на умирающего. Тем не менее, он твердо сказал мне, что к нему недавно приходил его отец и мой дед и просил подготовить меня сегодня к принятию ноши правления.

А так как дед слов на ветер не бросал, а отец мой был и в полной памяти и в рассудке, то он сразу поверил деду.

Да и служка кладбищенский прибегал утром и сообщил, что кто-то покуситься хотел на склеп и саркофаг деда - - крышка была чуть сдвинута и щель шириною с игольное ушко в общем-то убедительно говорила в пользу того, что для того, чтобы  т а к  сдвинуть крышку, это можно было сотворить только находясь изнутри. Приподнять и оставить щель сверху было никак невозможно, не разбив каррерского мрамора: крышка была утоплена в в пазы вниз настолько глубоко и плотно.

- Вы становитесь после моей кончины курфюрстом, Алекс. Прошу вас выслушать меня. Ваш дед и мой отец был настолько же невежествен, насколько и честен. Не забывайте, что дело происходило в темном, смутном, полном суеверий пятнадцатом столетии, которое скоро закончится. Мы с вами прощаемся в преддверии нового века, я надеюсь это будет просвещенный век. Но... Но сын мой. Я заклинаю тебя всем святым никогда не проводить ночей в той комнате на том ложе.

Он смолк и мертвенная бледность вдруг стала покрывать его лицо. Увидел я то, что наши медики называют «маскою Гиппократа» - печать смерти на лице еще живого человека.

- Но... Но, сын мой, всем святым я заклинаю вас  и не нарушать обещания, которое вы сейчас мне дадите. Отец мой не приказывал мне клясться, я же вынужден это сделать, - дыхание его стало прерывистым.  – Однажды я рискнул нарушить непроизнесенную клятву. И горько сожалею о том. Я возлег на этом ложе и мирно уснул. Однако, проснувшись, увидел рядом с собою труп изнасилованной и задушенной мною девочки лет шести-семи. На груди ее было вырезано кинжалом распятие.

- Но, отец...

- Не перебивайте. Алекс, видит Бог, я  н е  п о м н ю, чтобы я сотворил нечто подобное.

-Да и я не верю! – горячо всокликнул ваш покорный слуга.

- Не перебивайте же, - с досадой и горечью сказал мой отец. – Вы укорачиваете мое время.

- Простите...

- Да, - он смотрел в потолок. – Я не помнил, чтобы сотворил такое сатанинское преступление. Но мне очень подробно подтвердили мое преступление. И я... я вспомнил все его подробности.

- Кто?! Кто мог вам подтвердить? – я был в исступлении, ибо отец мой был настолько добр и неприхотлив в жизни, нравственен в естестве своем...а теперь он готовился предстать перед Всевышним помешанным! – Это невозможно.

- Кто? Неужели вы не понимаете? Ляйтнер.

- Но он давно убит!

- Не сомневаюсь. Но что с того, тем не менее он выглядел недурно и вовсе не так жутко, как при жизни. Из него как бы вышла часть гадости, как песок из верхней колбы часов. Он в чистилище, а не в аду... Самое любопытное, что Ляйтнер сообщил мне, будто он уже заново проходит испытание, родившись почти пять столетий спустя, и пытается вести жизнь праведную, не повторяя тех ошибок и проступков, что наделал прежде.

- И вы верите этому? – «Он бредит, - решил я. – Бедный отец!»

- Отчего нет, если это попущение Божье. Я в своем уме, - твердо сказал отец мой Леонард. – Тем более, слова его подтвердил его спутник.

- Спутник? Да кто же он, дьявол, демон?

- Ваш дед. Мой отец. Они были вместе.

- Это были просто кошмары! – решительно сказал я.

- Увы... В руке моей был кинжал со следами запекшейся крови. Ребенка звали Агнессою. Я даже узнал от моих гостей фамилию – Фрей. Она из Нюрнберга. Как она попала сюда, мне неизвестно. Я успел еще записать все это и многое иное. Ларец вам вручат после моей кончины. Дело ваше, Алекс, читать, нет ли, но заклинаю вас: не ночуйте на этом ложе. Клянитесь.

- Клянусь всем святым, - сказал я. Да-да, он и впрямь ныне походил на те самые песочные часы, струйкой вниз в Аид утекала его жизнь, такая короткая.

- И что самое грустное – мы ничего не можем изменить. Допустим это демонское ложе попадет в недобрые руки и к недалекому человеку, пусть незлому, но мир получит ад. И просто сжечь нельзя, пепел зла и тлена разнесется по земле, будет еще хуже. Мы вынуждены хранить Зло в самом сердце собственного дома.

- Отец, я увезу его подальше и спрячу в нашем имении, в подвале, за запорами, освященными папою. Это будет отец мой, клянусь. Когда я почувствую, что и мой век подходит к концу, я отправлюсь в далекие края, и там это сделаю. А пока я сам буду стеречь Зло.

- Куда ты хочешь увезти его?

Я думал недолго. Как можно дальше, на окраины.

- В Реваль. Поближе к дикарям. Если даже исчадие ада достанется им, то они  с их безумной ветвью христианской веры, украденной у Константинополя, Второго Рима,  ничего не смогут сделать, кроме саморазрушения долгого и мучительного.

Леонард думал довольно продолжительное время. Черты лица его заострились. Но вдруг он встрепенулся.

- Только ему надо придать иной облик потом, - прошептал он. – Ложе – это так очевидно. Разберите его и сделайте дверь, вставьте часть досок в пол, но зарекитесь входить в этот дом. Купи в Ревале дом, и сделай прочные двери. Это разумно... грядет война с дикарями. Реваль я вижу... осада, чума... разрушения, да, пусть так и будет!

Он скончался ночью.

<< Вернуться к оглавлению         Читать дальше >>

 

 


По всем вопросам сотрудничества обращаться по E-mail: info@veneportaal.ee или по тел: + 372 55 48810

Copyright © 2001-2010 Veneportaal.ee Inc. All rights reserved.