internet-журналы русского портала:                vene portaali internet - ajakirjad:

афиша

автоклуб

бизнес

политика

экономика

эксперт

недвижимость

путешествие

для детей

фотоклуб

вышгород

культура

internet-tv

компьютер

образование

здоровье

коньяк24

история

женский клуб

night people

бесплатные объявления

каталог компаний

архитектура & дизайн

знакомства

свадьба

shopping

ресторан

отель

реклама

партнеры


 

Часть третья

Любовь чудесна.

Но кому-то из двоих всегда становится скучно.

А другой остается ни с чем.

 

Эрих Мария Ремарк.

Сугробы и июльский зной - 1

"We must find a way... to  make  indifferent  and lazy  young  people sincerely eager and curious - even with chemical stimulants if there is no better way" ("Мы обязаны  изыскать  способ...  превращать  безразличных  и ленивых молодых людей в искренне заинтересованных и любознательных -  даже с помощью химических стимуляторов, если не найдется лучшего способа").

Имеется в виду – напоить их кофе утром или там чаем. А вы что подумали?

Как там у Шкловского насчет приобретения на Руси Пушкина – необязательно, мол, выписывать было бы дедушку из Африки, или что это бы и в голову никому не пришло? Ай, Стругацкие, ай, да сукины дети, дали посыл целой книге на этом выражении Шкловского!

Нет, правда, а плевать бы на филолухов, ну, что такое Пушкин? Не в жизни, в поэзии. Чего он там такого сотворил? Ну-ка, навзлет, навскидку? О! Точно. Голос с галерки: «А «Евгений Онегин»?» Вот-вот: вас «всех учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь». История-блокбастер XIX века, сюжет для сериала. Один мужик шмальнул другого из явно незарегистрированного ствола. И свалил за границу. Ни за что ведь завалил, из дури. И вот в такого козла влюбляется провинциалочка. Таня.  Мужик попался вообще-то при памяти. Он что сделал, когда эта Таня, горько плача, накатала ему признательное письмо: честно предупредил: «Я, мол, по жизни - козел!» И умотал, почти как в нелегалы подался, за рубежи нашей тогдашней славной родины. Возвращается назад, и что он видит?! Он видит, что данная, «ужель та самая Татьяна», ни фига времени даром не теряла, скакнула замуж за какого-то не то министра, не то депутата, вместо того, чтобы, к примеру, утопиться от любвей. А? Прав был Онегин, когда отшил? Сто пудов.

И что с этим ослом с самим происходит? Вот он видит перед собой расфуфыренную даму. Декольте. Перчатки до локтей. Вполне женская задница под тугими шелками. Колье или еще и диадема. Может даже туфельку углядел. Тогда с этим было строго. Под юбкой чтоб все было. А ноги могли быть кривы и волосаты. Недаром же сам Пушкин сперва навалял сгоряча: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты...» - и посвятил его Анне Керн.

Тискает он стишок в прессе. И то ли она ему после этого дает вкусить от прелестей своих, то ли не дает (я склоняюсь ко второму), но курчавый тут же сочиняет эпиграмму: «У дамы Керны – ноги скверны». Так же поступает злопамятная Танюша, краше которой не было в селе, а после в Санкт-Петербурге. Она Онегину дает отлуп. Хотя у самой любовников куча была, не верю я, что она была другому отдана и будет век ему верна. Просто нет ничего страшнее гнева отвергнутой женщины. Она ему, понимаете ли, всю себя буквально на подносе отдавала, а он не захотел.

Логично бы предположить, что рожей она не вышла, но Пушкин ее так аппетитно описывает, как жареного поросенка с хреном, гуся в яблоках.

Хрен, я имею в виду, конечно, растение. Не надо пошлить.

Теперь навскидку... филолухи, молчать! – что стало с тем Онегиным. Он что, застрелился? Снова укатил в горы? О. Никто не помнит. Блокбастер, то-то и оно. Нет эффектной концовки! Сопли.

Ладно, оплевали одно, ну дайте другое гениальное? Что? Не слышу... Про Золотую Рыбку не надо, столько анекдотов, что новый неохота сочинять. Ага, «Руслан и Людмила». Что означает чистой воды боевик и триллер фэнтэзи. Но великого в нем что? Сказка. Обычнейшая сказка, может Арина Родионовна, приняв кружку хлебной, сплела. Опять же, кончается на самом интересном! Если Онегин утерся, вместо чтоб добиваться Татьяны, то у Руслана (чеченец, что ли?) все наоброт. Этот покосил тучу врагов, прошел, как Шварценеггер или Брюс Уиллис, «Крепкий Орешек -  6», через препятствия. Голова там с недержанием ветров, но ртом, колдунья, предатель из среды богатырей, Черномор, такой Карлссон мохнатого века, у него борода вместо пропеллера. Волшебник... Украл Людмилу, посадил ее в свой замок и добивался любви. Но если ты такой Хоттабыч, чего же не превратился в какого-нибудь «красавчега» подкачанного? Надел бы латы, шелом на лысый череп, и звеня, как несколько тазов, явился б, и свершил что великое – украл бы ее сам у себя. Запудрил бы мозги. Но Пушкину – неет, блаародство подавай. И допрыгался дедушка! Принесло Руслана, тот бороду отсекает, девушку неприкосновенную доставляет папаше  - великому князю. Тот, не будь дурак, понимает: по пути домой, а более того, в гостях у Черномора, девушка вполне могла того-с, не удержаться. По дури или неопытности, да по пьянке, в конце концов, чего на свете не бывает! И, естесссно, отдаться. Мало ли. А может и не отдаться, может ее бы и не спросили. Но так вот все же целенькой приволакивает ее Руслан. И их сейчас папаша женить, тут же! Все-таки было что-то, ибо не дурень папа выдавать замуж дочку, княжну, за какого-то русского идальго, у коего отродясь кроме копьеца и коня и не было ничего, мезальянсик явный. О, где завязка и кроется всего опуса, а Пушкин на том дело заканчивает. Мол, тип-топ, брага-медовуха, залил нам мозги винищем и думает – праздник!

Как говорится, ага, щас! Ведь эта Люда, она же высокого сословия. Ей и быть, когда папа преставится, великою княгиней. А каково Руслану? У них тогда еще ни Маргарет Тэтчер, ни Индирой Ганди не пахло, там разговор: волос долог, ум короток. Это потом, после Пети Полумного, пошли Кати, да Иоанновны, да Лизаветы всякие, причем эти уж дали Руси слабительного. То есть, конфликт налицо, а Пушкин безмолвствует. Как прям, народ какой в «Борисе Годунове». Музыку Мусоргский написал.

Никто не спорит, что Александр Сергеевич был нехудой поэт. Он очень даже замечательно и увлекательно писал, но ведь до первого разбора полетов. Так, по верхам.

Опять-таки берем Лермонтова. И берем у него «Мцыри».

Ненадолго берем. Ну, дал деру монашек. Может, пища не понравилась или еще что. Барс на него в горах напал. Концовку помните? То-то!

Что там у него еще? Рассказы и повести. Подражая Пушкину, пишет он, Лермонтов, как фат Печорин грохнул на дуэли фата Грушницкого. И поимел несколько женщин, в том числе Бэлу, грузинскую княжну.

Чем закончил Печорин, ну?.. Ну?.. А Лермонтов, блин, идиот, тоже под пулю полез, никак ему не сиделось, все под Пушкина косил. Ну, и получи, бабушка Арсеньева, «груз двести» в оцинкованном гробу с Кавказа. Вот тебе, бабушка и Михал-Юрьевич день, удружил внучок шебутной.

К чему весь разговор о литературе? Да уж, к тому. К тому, что редко-редко можем мы встретить в ней примеры, когда по-серьезному говорится о любви. Когда всерьез начинаются события в жизни. Когда нет переживаний и полного отказа от принятия белков, жиров и углеводов вместе с витаминами вовнутрь – мол, душа болит. А то все произведения полны переживаний. Читал у Достоевского, как там разговор один шел, да еще сидели часов шесть в комнате... «Идиот» роман называется. Говорят – без перерыва. Ладно, не емши. Но в туалет-то за шесть часов кто-то захочет или нет? При том, что дуют чай, там самовар меняют всякие полчаса.

А Вера Павловна, кошмар Божий, из Чернышевского в «Что делать?» Рахметов оттуда же. Ей Богу, как дети. Что делать, на гвоздях спать Вере Павловне с Рахметовым. То-то ей сны дурные снились, да не про что-нибудь, а все про благоустройство общества, думаю, на гвоздях и не такое приснится. А коли б у них еще и потолок протекал... Ну, а ответ на «что делать» мы получили в конце концов? Нетути.

Блин, ладно бы о любви чего хорошего и поучительного написали. «Как быть?» - вот, это, я понимаю, название. Сильно подсудобил Шолохов в «Тихом Доне». В тихом, да черти водятся. Там у него сценочки с Аксиньей те еще. Это да. Молодец, обратил внимание, что у человека кроме рта для говорения есть еще нижняя часть тела со всеми вытекающими.

А как жить в браке и в согласии... ну, про это скучно им. Мол, кипения страстей подай. Страстей вы уж тут начитались. Только, сестры и братья, семья – структура имеющая тенденцию к росту, усложнению коммуникаций и, в конечном счете, к распаду: появляются дети, они растут и у них появляются дети, любовь супругов пропадает, а порой и любовь детей к родителям тоже, а почему? Не на пустом месте же и ни с того, ни с сего. Так не бывает. Вера в умного отца и непогрешимую мать колебаться начинает сызмальства.

"Пересадить свою доброту в душу  ребенка  -  это  операция  столь  же редкая, как сто лет назад пересадка сердца".

Это не я сказал, это я где-то давно вычитал, а тут так ловко к месту пришилось.

И с мыслью этой я согласен, но только лично себя особо добрым не считал никогда, тем более ничего никому пересаживать сроду специально не старался.

А дело было так.

Когда выпал снег, да, в ту первую зиму после возвращения домой из дальних далей, то его было столько, что маленький городок на крайнем материковом западе маленькой страны бугрился сугробами чуть не выше заборчиков.

В каждой избушке свои погремушки. И между мною и нею не прозвучало слов о супружеской верности или там гарантиях, это было бы уже фарсом, перебором в игре в «двадцать одно» с судбою. Однако и непроизнесенные слова только, казалось, и ждали озвучания. Да, уж крыша над головой у нас была уже, трехкомнатная крыша. И две девочки тоже были. Одной двенадцать, а другой пять лет. Тяжкий возраст – 12 лет. Непонятный возраст – пять.

А вот этого странного и страшного вечера я никогда не забуду. Раздрай пришел в наш дом. Что-то, судите сами, было не так, не так что-то, а что – не знаю. Ну, миновал второй моей суженой 31год. И что ж тут, радоваться надо. А мне хряпнуло сорок, я очень сильно чувствовал тогда возраст. Рубежи.

И вот горят прямоугольники окон пятиэтажек с одной стороны улицы – там еще живут военные умирающего СССР, а с другой стороны – Эстония. Коттеджи. Дома. Знаете, эстонцы ждали-ждали, когда им дадут квартиры, не дождались, а жить где-то надо, вот они и понастроили собственных домов. Медленно и капитально строили. Быт их четко отделялся от быта военного поселения. Недавно прошло Рождество.

Это было самое чудесное Рождество. Потому что первое за многие годы отсутствия оно прошло дома. В родной стране. Как наивно было испытывать те же чувства, что и тридцать шесть лет назад, и как сладостно было. В заваленном снегом лесу, что начинался сразу же за торцом нашей «хрущобы», стояли сосны, ели, малина торчала. На ней еще болтались примерзшие ягоды и даже постукивали жестянками листочки. Темно было, стра-ашно...

И о-очень подходяще для встречи Рождества в волшебной атмосфере. Это все-таки праздник колдовской, со звездою Вифлеемской, с гномами, троллями, с подарками и умиротворенностью с «Джингл беллз», пахучею смолой, запахом детства. Ваниль. Марципан. Пипаркоки. Тетя Эмма, которая впервые за много лет снова пришла ко мне во сне, поцеловала в лоб и подарила кроличковые перчатки и носочки, а в них по пять разных конфет: «Сашенька, - сказала она, - теперь твоя очередь дарить детям песни гномов...», - и растаяла во вспышке. «Тетя Эмма! Еще зима, еще таять рано тебе, еще!..» - но только тишина отозвалась мне отзвуком далекого крана в соседнем подъезде. Светящиеся стрелки показывали три ночи предрождественского сочельника. Влага струилась почему-то по лицу, и я, взрослый человек сорока лет, понял, что это просто слезы, что не плакал я лет так 30 как уже, и это последний визит тети Эммы - оттого непрошенная влага, которую я хотел неверным движением руки вытереть... сидя я поднял руку к глазам, и вдруг по пути коснулся мягкого чего-то, и пушистого... от чего голова пошла кругом, не могло быть тут никаких перчаток и носочков!

Да, их и не было, а «пушистым и мягким» была белоснежная кошка, влезшая на подушку втихаря... И стало мне почему-то еще горше, хоть до того я боялся, что тетя Эмма – наяву приходила ко мне. Мне давно ничего никто не дарил, так, разве что открытку. Хотя в первые годы второго брака подарки были, функциональные такие.

Да, настала моя очередь. И настал предрождественский вечер. Последний мирный предрождественский вечер, потом их уж не было. Это было 24 декабря 1990 года.

- Ну, а Рождество мы станем встречать в лесу. Нас там уже ждут. Просто прогуляемся и поищем, и проверим, а есть ли на свете гномы и всякие чудеса, - сказал я барышням своим. – А то вы все спорили, весь месяц, кто кладет вам в тапочки на окошке подарки. По легенде, гномы и прочие лесные и озерные жители собираются под Рождество около человеческого жилья, в ближнем лесу, чтобы чуточку отогреться...- меня несло, а они слушали, раззявив рты.

У младшей заострился носишко и глаза полыхали. У старшей бродила по физиономии лукавая улыбка уставшего от детских сказок тинэйджера. Они не знали, что их ждет, а я догадывался...

И вот в двадцати метрах от опушки, пошли сугробы, дорога кончилась, сосны обступили нас. Они обе, девчонки-то, ушли чуть вперед. И оказались одни, мама чуть приотстала, но была поблизости.

И тут началось.

Справа сбоку в тишине леса, под кустом вдруг тихо и все усиливаясь заиграла музыка и хор нестройных писклявых голосов стал звать их по именам.

- Папа! – позвала моментально младшая пятилетняя, наивная подумала, что отец, вишь ты, сидит под кустом и одновременно может кричать хором разными голосами. Ошибаешься, малыш, это мне не под силу.

- Что? – прошептал я.

- Ой, - от неожиданности басом сказала старшая, ибо я стоял рядом, а музыка становилась все громче.

- Ета кто? - прошептала младшая. А музыка в лесу неизвестно откуда, из-под земли, она звучит так, что никак не угадать, где же источник. И в ответ вдруг с другой стороны захохотали радостно, зазвенели колокольчики и раздался разхухабистый мотив «Джингл беллз», и там кричали голосишки: «С Рож-ждеством!» и стали бить часы, бум, бум, бумм... двенадцать раз. И хором закричали голоса со всех сторон под органную музыку и трели виолончелей Вивальди: «Подарки! Подарки всем! Ищите на елках подарки, одна налево, другая направо! Свет! Свет!! Свет!!!» и действительно: в гуще кустов и на деревьях, под елками задрожали язычки неверного пламени многих свечей. «Серый Волк сегодня вегетарианец! Дайте мне салатику, я не ем маленьких детей в Рождество!» - прорычал простуженным баритоном кто-то невдалеке. «А медведь и вовсе спит!». – глубоким контральто, сочным и красивым отзвались с другой стороны. «Смелее! Ищите подарки на соснах!» - звали голоса. И музыка волнами заполняла лес, а в городке бахнуло – фейерверк вспух в небе над нами, потом еще... они пошли искать и действительно наткнулись на один, второй, третий, четвертый!!! пакетики  и мешочки, увидели на деревьях серебряные стрелы-указатели...

Ох, это было незабываемо. Ноженьки мои гудели. Мы вернулись домой под крики вслед: «До свиданья! До встречи! Мы еще увидимся! С Рождеством! Ура Ане и Саше!!» Голоса стихли, а свечи провожали нас домой, тихонько идя ко дну сугробов, протаивая сквозь снег. Навалилась плотная тишина и только далекие крики и даже хлопки пробок шампанского слышались тут.

Потом было пиршество дома. И к часу ночи они обе уже спали. А я пошел в лес снова. Умотавшаяся жена прилегла, да так и уснула. Надо было вытащить из снега три спрятанных магнитофона с концертом гномов.

До сих пор я клянусь им, барышням, что все было, как надо. Хотя обе смеются. Понимая, что все было сделано специально для них. Только не знают, как. Ну, вам я могу сказать чистую правду, если б не три моих знакомых приятеля-гнома и парочка троллей, которых пришлось срочно высвистывать с улицы Сюда в маленький городок, я бы нипочем не справился. Вилли помогал записывать музыку на магнитофон, Пулли прятал второй магнитофон в целлофан и припорашивал его снежком, Пукки вешал на ветки подарки, а Какки как и всегда командовал и пел. Нукки кричала контральто. Конечно, подарки купили мы, потому что все пятеро протратились вчистую и приняли после моего возвращения в лес по наперсточку вина, потому что устраивать праздник для детей своих друзей детства для них тоже было подарком. Они так и сказали!

А вот свечки мы зажигали сами. Пока ошарашенные девушки стояли, мы носились вокруг тенями и зажигали свечу за свечой. Отсюда и мотыльки огней, возникавшие бессистемно вокруг.

Ну, это была сказка. Она была столь прекрасна для меня,столь чудесна... и я понял – более такого не повторится ни-ког-да.

Потом пришел и ушел Новый год. Получился он скверно, я настолько крепко перебрал, что, когда меня били сослуживцы моей жены толпой пьяного вдрабадан за то, что неверно понял суть встречи Нового года в бане – совсем уж догола не надо было раздеваться, а я откуда знал, что в сауне битком уже теток? – когда меня били, мне показалось, что чей-то родной голос с привизгом просил: «Дайте ему еще, в морду его!» А мне отчего-то было ватно-все-равно.

Итак, через месяца полтора, на дворе стоял уж февраль, а снега становилось все больше, а льда в отношениях тоже все больше, у нас случился очередной, привычный в рутине своей спор-не спор, скандал- не скандал. И причина его была мелкой, пустячной, я не помню причины из-за вздорности повода, но по схеме пожар-бензин-пожар, мне стало вдруг невозможно, невыносимо душно. Мне привиделись наяву глаза моей маман, когда она безобразно орала на отца и его выкрики в ответ, мне припомнились натужные ссоры с первой женой, эти обезьяньи вопли, нежные рты и мат, что сыпался с губ, которые ты целовал когда-то. Меня затрясло и я бросился вон, в снег, на улицу, выскочил, прошел через дорогу, уткнулся в какой-то проулок, сел на корточки, глотая скребуще, и все никак н мог проглотить комок, уже тогда не помнил я причины, приведшей к столь срамному обмену гнуснейшими ругательствами и обвинениями, впрочем, я скорее защищался, но чувствовал, что кто-то со стороны направляет эти скандалы, они были явно спровоцированы, прежде она не умела так ловко обосновывать эту мразь. Первый симптом грядущего расставания – ты не знаешь, чем не угодил, но уже не можешь угождать вечно.

«Да сколько можно,- говорил я сугробу трясущимися губами, - сколько еще можно, за что, Господи, за что мне вот это?» Тут кто-то тронул за плечо. Я тяжело обернулся, желая встать.

Передо мной стоял ребенок:

- Ты плачешь? Не плачь, она тоже плачет. Ты на нее обиделся? Не плачь. Я с тобой, - и ребенок, как взрослый, погладил меня по непокрытой голове и прижал, обняв за шею, к себе. Этот ребенок, девочка, был как раз ростом с меня, сидящего на корточках. И тогда меня прорвало – навзрыд, коротко и глухо. Я тоже обнял ее. Это тоже последние слезы

На много лет вперед.

А она все гладила меня по спине и по шее. На ней была шубка, рукава уже становились коротковаты. Странно, но и она плакала и говорила что-то утешающее.

- Ладно, пойдем, я отведу тебя домой.

И мы пошли. Две тени от фонарей лежали перед нами. Моя – большая, моей младшей дочери – значительно меньше... До сих пор не пойму, как ей удалось найти меня в том проулке. Но с тех пор прошло много времени для нее, вряд ли она что-то помнит. Плохое в таком возрасте не запоминается. Но я не могу понять и причины, погнавшей ее за мной... И боюсь спросить. Почему?  А вдруг, она стала взрослой!

<< Вернуться к оглавлению         Читать дальше >>

 


По всем вопросам сотрудничества обращаться по E-mail: info@veneportaal.ee или по тел: + 372 55 48810

Copyright © 2001-2010 Veneportaal.ee Inc. All rights reserved.