Вернуться на главную страницу Портала >> /  Вернуться на главную Scaner >>

Владимир Аншон: «Я - наемник, который нанялся потрудиться для Бога...»

Илья Нартов (И): Здравствуйте, сегодня мы будем беседовать с театральным художником Владимиром Аншоном. 
Давай вспомним, по каким причинам ты в свое время покинул Русский театр и чем ты занимался все эти годы? Ходили разговоры, что ты не смог работать с новыми директорами...

Владимир Аншон (В.А.): Закончилась какая-то эпоха. У нас был директором Александр Сергеевич Ильин, и у нас была с ним негласная договоренность. Я сказал сам себе, что с Александром Сергеевичем я пройду два поприща. Второе закончилось именно к тому времени, когда он стал уходить, и я стал свободен от своего слова. И я тогда ушел. Это была логическая точка. И, собственно говоря, в жизни каждого художника бывают определенные периоды, когда какое-то качество надо поменять и найти что-то другое. Тогда я попытался это сделать.

И: То есть это не связано с какими-то политическими, стратегическими, человеческими проблемами? 

В.А.: О политических причинах будем умалчивать.

И: В каком году это случилось? 

В.А.: В 2001-2002, по-моему...

Зарока я не давал...

И: Чем ты занимался все это время? Огромное количество людей, которые знают тебя, как театрального художника, вообще не представляют, чем ты занимаешься сейчас и куда ты пропал? Время от времени ты возникаешь в планах нашего театра, а потом исчезаешь...

В.А.: Получилось так, что я стал работать художником-реставратором в Пюхтицком монастыре. Это был мой выбор тогда. Чем конкретно я буду там заниматься — открылось только впоследствии. Сначала просто туда перешел. Потом возникла мысль и необходимость заниматься тем, что при монастыре появился скит, который имеет свою давнишнюю историю. Это храм пророка Ильи в поселке Васкнарва, по-русски это называлось Сыренец. Очень древнее место.

Монастырю была передана вся территория этого храма, и там теперь образовался скит Пюхтицкого монастыря, называется еще — подворьем. Я был куратором всего строительства, которое там происходило. Занимался и архитектурой, и борьбой со страшным строительным грибком, который поселяется на стенах, и проектированием внутреннего убранства этого собора... И сам это осуществлял, конечно, при помощи помощников.

Делал проект иконостаса, напольного покрытия, кивотов, также эскизы всех икон, которые там были (написано около 40 икон). Работал совместно с одним таллиннским художником и с группой художников из Петербурга. Так удивительно сложилось, что я встретил своих же друзей, с которыми когда-то в Петербурге готовился покорять высшие учебные заведения искусства. Мы жили все вместе, но поступали в разные вузы. Они к этому времени закончили уже Академию художеств и работали как реставраторы и кураторы в восстановлении Охтинского подворья в Петербурге.

Сейчас происходит очень интересное время: мы живем в эпоху церковного ренесанса. Ренесанса церковного искусства. Если бог даст нам жить далее, и если пройдет 100 лет, то об этом периоде будут вспоминать как о периоде, когда воскресало вновь церковное, храмовое искусство, живопись - то, что было закрыто для всех на 70 лет. И, конечно, поучаствовать в этом процессе — мне просто посчастливилось: иметь к этому отношение, и работать над иконами, иконостасом и архитектурой. 

Те, кто был в этом месте лет 10 назад, сейчас ничего не узнают... Удивительно, что все мои знания, всё, что я умел к тому времени и чему когда-то учился — всё пригодилось именно там.
Закончил я наш любимый ЛГИТМиК (Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии), и благодарен советской школе.

- Уже известно, что ты будешь оформлять новый спектакль Русского театра. В свое время, когда уходил художественный руководитель Чумаченко, ты тоже должен был оформлять один из его спектаклей, но он не состоялся. Ходили такие слухи, что ты зарекся работать в Русском театре и что здесь ты работать не будешь... Что же такое случилось, что ты опять, к счастью, оказался в нашем Русском театре? 

- Никакого зарока я не давал... Когда уходил, решил уйти, не возвращаясь вообще ни в какой театр. Но, проработав определенное время в монастыре, мне настоятельно порекомендовали вернуться и продолжить работу в области культуры. Потому как какие-то акценты, какие-то новые, свежие мысли я могу привнести, будучи человеком, имеющим отношение к храмостроительству, церкви. Со своим определенным взглядом и акцентами.
Первое, что я стал делать — это работать с Городским театром, это было примерно в 2007 году. Постановка эта была замечена, спектакль Адольфа Яковлевича Шапиро. Потом был Чумаченко с множеством предложений. В конце концов остановились на одном из названий. И у меня впервые была такая ситуация, когда макет был доведен до чертежей, полностью придуман, сделан и можно его запускать в производство, и вдруг его закрывают... Почему закрывают? - это надо спросить у Чумаченко.

Две спички из «Сталкера»

В: На ваш взгляд, может ли быть художник обыкновенным человеком? Или это всегда какая-то особенность мировосприятия, мировоззрения, особая чувствительность, ранимость? 

В. А.: Быть художником — это призвание. Много кто владеет изобразительной грамотой, но среди них - не все художники. Не все художниками становятся. 

Конечно, художник существует в некотором другом измерении, оно касается прежде всего принципов жизни и работы. Это весь комплекс, что представляет из себя личность. Если художник не будет следовать своему предназначению, тогда постепенно талант может отойти, и он может всё потерять. Есть более простые слова: ты должен соответствовать.

Я всегда вспоминаю эпизод из фильма Тарковского «Сталкер». Когда Сталкер предлагает две спички, жребий — кому идти вперед. Говорит, что должен пойти вперед писатель, человек, имеющий отношение к искусству. И подсовывает ему две короткие спички. Из двух коротких спичек, он выбирает, разумеется, короткую. То есть ему приходится идти.

Иной раз ощущаешь, что выбора как будто и нет. Судьба подталкивает к определенному решению: следовать именно так. Хотя понимаю, что все равно выбор существует, что ты можешь отказаться и не быть тем, к чему тебя подталкивает сама жизнь.

Я мог бы и не идти. Я не знал, что меня ждет такая колоссальная работа, что придется брать на себя ответственность, даже не думая о последствиях, потому что есть всяческие подводные камни на этом пути тоже.

И: Ты затронул такую вещь, как талант. Как ты для себя определяешь талант? Правда, что он может уйти и его можно потерять?

В.А.: В общем, да. Хоть и говорят — талант не пропьешь...

И: Но, наверное, есть внутреннее ощущение таланта и внешнее. Если ты наплаву, и о тебе помнят, говорят, куда-то зовут — значит всё в порядке. И наоборот — какая-то внутренняя опустошенность при этом существует. 

В.А.: То, что говорят — это пусть говорят. Однажды ты проснешься, о тебе говорят, но ты поймешь, что уже ничего не можешь. Или еще хуже: ты будешь думать, что ты можешь, а начнешь что-то делать и поймешь, что это уже совсем не то.

Если говорить о театре, то это одно из самых креативных видов искусств. Там это очень заметно. Я понимаю, где есть некая граница, которой ты достигаешь за счет ремесла. Есть ремесло, навыки, опыт работы — и на этом багаже ты можешь достичь определенного уровня — и не дальше!
А вот чтобы дальше... - здесь и есть качество таланта.

Покинуть земное притяжение

И: Согласись, это высший пилотаж...

В.А.: Очень хорошо это иллюстрирует барельеф на Тоомпеа, который изображает скульптурный портрет Вольдемара Пансо (От редакции: барельеф расположен по адресу Toom Kooli, 4), который с рукою прорывается сквозь какую-то плоскость. Вот это и есть выход в креатив. Сквозь ремесло, когда ты вышел в это пространство, покинул земное притяжение, и там никакое ремесло уже ничего не значит. Всё дается само.

И: Ты встречал людей, которые теряли свой талант? 

В.А.: Это очень часто встречается. И много художников, которые достаточно популярны, они создали себе имя, имидж, благополучие. Но смотришь на их работы и все становится понятно...

И: Театральных художников в том числе?

В.А.: Ну что это такое? Если наша цель — это благополучно здесь устроиться, иметь мастерскую, свободу передвижения, которая дает нам какие-то средства, тогда это к искусству не имеет отношения. 

Вообще возникает ощущение, что настоящее искусство сейчас и не может быть востребовано. Если говорить, например, о живописи.

Театр как-то все-таки еще жив. И есть у него зритель. И настоящее искусство есть на сцене. Вот буквально вчера был на спектакле «Дядя Ваня», это имеет отношение к искусству. Это трогает. Слава богу.

И: Скажи, пожалуйста, в нашем театре искусство может быть? Просто я подхожу к большой теме: «Русский театр и его судьба»... Сейчас очень много разговоров ходит о том, что наш театр находится в очень сложном положении — и финансового характера, и творческого... Настоящее может быть в нашем театре? 

В.А.: Я думаю, что возможно. Всё зависит от того, кто работает. Можно ведь сыграть ноктюрн не только на подходящем для этого инструменте, но и на водосточных трубах. У искусства — нет предела.

У Някрошюса есть спектакль «Малые трагедии», там Моцарт, когда ему Сальери не дает играть, выдернул струну из рояля и начал издавать звук. То есть ему дай только возможность, и он всё превратит в искусство. Важен человек, который будет все это делать. Надо кого-то зажечь...

Не дотерпеть — нельзя!

И: Ты веришь, что Моцарт появится в Русском театре?

В.А.: Подобное притягивается подобным. Если внутренне театр, сам коллектив, этого действительно захочет! 

И: Это логично, что если есть какая-то черная полоса, то значит где-то впереди будет белая...

В.А.: Только получается, что коллектив опять сворачивает на эту полосу... Вот ему дан порог, через который ему надо перешагнуть... Ну потерпи немножко! Потерпи! Нет, не хотим терпеть... Ну, вот закончится период...

И: А ты серьезно думаешь, что коллектив влияет на эти полосы? 

В.А.: Я думаю, что этот процесс именно такой, потому что человек так устроен, и таким образом устроен любой коллектив. Надо что-то перетерпеть. Но не дотерпеть — нельзя. Вот-вот - сейчас закончится. Как Иван-царевич... Ну не жги ты эту кожу, ну потерпи немножко... И всё тебе будет. И будет небо в алмазах! Нет — хочу сейчас! Нет — мне это не нравится!

В: С вашей точки зрения, почему зритель не ходит в Русский театр? Мы говорили о небе в алмазах... Сначала был период, пока все ждали, когда же пройдет ремонт, потом еще какой-то период, потом еще и еще...
..Я была в пятницу на спектакле, и все зрители испытывали огромное чувство неловкости за то, что зал был практически пустой. Много талантливых людей выкладываются на сцене, стараются... А в зале — примерно 120 человек...
Почему зритель не ходит в театр и когда он сюда придет? 

В.А.: Вы мне задаете вопросы, как художественному руководителю... если говорить о зрителе, то есть прописная истина: зритель растет. Его выращивают. И борьба за этого зрителя начинается с детских лет, когда впервые человек перешагивает порог театра. Он должен увидеть нечто, что оставит впечатление на всю его жизнь. 

Если он увидит вялое зрелище, скучное и неинтересное..., то этого зрителя мы уже потеряли. Поэтому я и раньше говорил, что надо с особенным вниманием относиться к детским постановкам. И ставить их с таким же отношением и высоким качеством, как и постановки, рассчитанные на взрослого зрителя. Потому что оттуда все начинается. Если он видит серое шинельное сукно, тряпичные елки черного цвета... То какое впечатление? 

Я знаю одного ребенка, который сказал, когда выключили свет: «Мама, забери меня отсюда!»

У театра - психотерапевтическая функция

И: «Выращивать с самого детства» - процесс довольно длинный. Во всяком случае в Русском театре так не бывает, чтобы кто-то один так долго занимался выращиванием зрителя. В принципе, есть две основные дороги, которые известны в современном театре: например, Олег Табаков, придя во МХАТ, сказал, что в театре обязательно должен быть зритель, и любой ценой его туда надо вернуть. Независимо от того, что мы будем показывать. Потому что без зрителя нет театра. Это одна дорога.
Или, например, Васильев, который сказал, что нас зритель вообще не интересует. Если кто-то хочет — пусть придет, посидит, посмотрим, что мы делаем...
Я не знаю, что важнее, потому что это два, в принципе, почти гениальных человека. И тем не менее, понятно, что без зрителя наш театр не будет жить. Тридцать или сто человек на спектакле — это очень печальная картина. Каким образом возвращать зрителя? Надо ли ставить комедии? Почему-то у нас считается, что комедии — это слово ругательное, что это низкий жанр и неловко комиковать на сцене...

В.А.: Здесь надо вспомнить Вахтангова, который поставил «Принцессу Турандот» в самое тяжелое время. Причем самыми примитивными постановочными силами и способами. Но это говорит о том, что это было гениально в тот момент, когда люди голодают, чтобы они увидели веселое зрелище. 
Театр может приносить какое-то забытье. Выполнять такую терапевтическую или психотерапевтическую функцию. Но я не думаю, что нужно ставить очень глубоко социальные, психологические пьесы. Можно делать и легкий жанр, но качественно и интересно.

И: Представь, что ты стал художественным руководителем театра. Что бы ты сделал, чтобы вернуть зрителя? 

В.А.: Может быть, осуществить маркетинг? Поставить несколько уровней и посмотреть, на что будут больше ходить? 

И: Для тебя это было бы важно: будут ходить или не будут ходить? 

В.А.: Это важно. Театр без зрителя не имеет смысла. То, что говорит Анатолий Васильев, — так он исследователь, это его исследовательская работа... Это тоже необходимо. Это другой уровень. Он познает бога через театр, и, конечно, вокруг него может сложиться коллектив, которому это тоже интересно. Но это не значит, что и зритель будет заинтересован... Хотя у него, конечно, были пронзительные постановки. А некоторые, правда, даже у меня вызывают вопросы. 

«Дань уважения» и премия ЮНЕСКО

В: Владимир, вы лауреат премии ЮНЕСКО. Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее. Что это была за работа? Как это происходило? 

В.А.: Это было чистейшей воды недоразумение... Это была ошибка...

И: Ну, перестань! 

В.А.: Но это была ошибка не ЮНЕСКО. Дело в том, что я впервые, может быть, это озвучу...

В: Это приятно..

И: Мы рады обладать этим правом!

В.А.: Случилось так, что девиз тематической экспозиции с английского языка был неточно переведен. Поэтому я и оказался участником, где меня и заметили.

И: Слава богу!

В.А.: То есть так случилось, что я соответствовал тому месту, где я оказался. Но перевод был неверным. Если бы правильно перевели, то на моем месте должен был быть другой художник.

В: А как это было переведено и что это было? 

В.А.: Девиз можно было перевести двояко: «Дань уважения сценографу» и «Преклонение перед сценографией». Второй вариант звучит более поэтично, а первый — более конкретно. Вот эта конкретность и была! А мне перевели, как «Преклонение перед сценографией».

Я был достаточно молодой художник, у меня были к тому времени достаточно удачные работы, но я же не был тогда еще рендером, чтобы пиетет передо мной испытывать... Поэтому я выставлялся в соседстве с Давидом Боровским, например. Там были выставлены художники, которые уже ушли из жизни, которые составляют эпоху национального театра, например, Польши... Классики...

Люди, чья творческая карьера уже сложилась и они отдавали как будто отчет. А я привез туда русскую драматургию на сцене эстонских театров, но я ее предложил таким образом, что равнодушных не было...

Человек — это не стул...

В: Вы большую часть времени сейчас проводите в Пюхтицком монастыре. Когда туда приезжаешь, попадаешь совсем в другую жизнь, в другое состояние, другое мироощущение. Хотелось бы узнать, на ваш взгляд «жизни оттуда», что люди чаще всего делают в жизни не правильно? 

В.А.: Трудно сказать. Самый тяжелый момент в жизни любого человека — это отсутствие общения с богом. Когда он не вступает с ним вообще ни в какие отношения. Это, конечно, серьезно. Потому что мы здесь рождены не для того только, чтобы воспроизвести нашу популяцию, построить дом, оставить детей... Но и для других задач.

В: Для каких? 

В.А: Человек — это не стул. Он — одухотворенное существо, и мы родились для того, чтобы найти диалог с тем, кто создал этот мир и кто нас в этот мир пустил. Время жизни нам для этого и дано. Если мы этого не осуществляем, тогда всякий смысл нашей жизни пропадает. Потому что только лишь воспроизводство популяции — не является целью нашего существования. Жизнь по инстинкту, жизнь по принципу: бери всё и получай удовольствие — это не совсем то... 
Поэтому надо стремиться и найти в жизни минуту, когда сможешь послушать, а что же от тебя хочет бог? 

И: Можно быть честным православным христианином и быть хорошим артистом? 

В.А.: Я думаю, что можно. Был такой период, особенно в советское время, когда храмы были закрыты. В открытые же ходили люди, которых называли «необразованными». А «просветленное человечество», устремленное в светлое будущее, посещало другие места...
На театре тогда лежала важная миссия: говорить о том, о чем могла бы говорить церковь, когда она не имела такой возможности.

На самом деле подобное призвание у театра не утрачено и сейчас. Подмостки для этого и существуют: что-то рассказывать, что-то показывать. Театр — это тоже инструмент познания, и познания того же бога.

Васильев в открытую этим занимается, но у него есть свои издержки. Он просто перешел границу беспредельности... Это крайняя форма.

От театра требуется только одно, чтобы он постоянно, нудно напоминал человеку одно и то же: «Что вот это делать хорошо, а вот это — плохо!»

Мы живем как в разбитых зеркалах...

И: Это же однозначная позиция... Я, например, в свои 38 до сих не знаю, что хорошо, а что плохо... Иногда плохо — это хорошо, а хорошо — плохо...

В.А.: Это и есть наше состояние. Мы абсолютно не умеем различить, что хорошо, а что плохо, потому что смещены понятия, потому что мы живем в разбегающемся мире. Как в разбитых зеркалах. Всё отражается, уже отражение отражений — и мы никак не можем сориентироваться. Вот этот ориентир, этот ключ — и дает настоящее искусство. Потому что оно в конце концов показывает, и ты начинаешь сердцем чувствовать — а вот это правильно всё-таки!

Тебе начинает об этом говорить сцена, потому что на твоих глазах происходит столкновение характеров, какая-то ситуация знакомая тебе по твоей собственной жизни. И вдруг ты видишь своими глазами, к чему она приводит, как она развивается. 

Вдруг человек уходит, и мы слышим выстрел... Жизнь закончилась. Начинаешь задумываться - а почему, как? И тебя это потрясает. И в этот момент пробуждается то, что в человеке давно спит: его собственная совесть, внутренний голос, который он пытался заглушить, который он не хочет слушать, потому что он включает телевизор, радио... бежит по улице опять в наушниках... он не хочет слышать внутреннего монолога в состоянии покоя. Он этого покоя не достигает никогда.
И за этим шумом разве можно услышать какой-то голос здравого смысла? Какой-то глубины? Голос, подсказывающий человеку — что он есть? К чему все идет? 

На самом деле человек проявляется всегда в поступках. Задним-задним умом он всегда помнит, как надо поступить, но не делает так. Потому что трудно так поступить. Но если он так поступает, слушает этот голос, тогда он вознагражден бывает стократно. 

И: А ты совсем лишен тщеславия? 

В.А.: Я так же не лишен тщеславия. Нет такого человека, в котором этот червячок бы не жил. Другое дело, мы можем обращать на это внимание и отмечать: вот здесь началось внутри меня движение, которое я бы не хотел в себе иметь. А можно не отмечать, а этим жить, упиваться этим, раздуваться, становиться в собственных глазах все больше и больше.

В этих случаях и бывают падения, чтобы человек пришел в себя немножко. Должно быть все время соответствие. Тщеславие — это что такое? Это несоответствие того, что человек о себе думат и что он на самом деле из себя представляет. Чем ближе соответствие, тем проще человеку жить. А если у него непомерные амбиции: все не знают, какой я на самом деле! А я не просто замечательный... Никто не знает, насколько я замечательный!!! Я не оценен, меня не ценят, талант мой незаслуженно гибнет, пропадает в этой страшной стране или коллективе... Среди этих людей...

В: Что же делать, если такие мысли возникают очень у многих? 

В.А.: Да. Они постоянно возникают, действительно... «И угораздило же меня родиться в этой стране!» - сказал Пушкин, - с моим умом и талантом...

Катастрофически не хватает свободы

В: Вас что-то может сильно удивить? Что удивило за последнее время? 

В.А.: Есть то, что меня удивляет, но это касается внутренней церковной жизни. Но нельзя сказать, что это какая-то закрытая жизнь. На самом деле этим должен в какой-то мере жить каждый человек, понимать, что это такое.

Меня беспокоят те непростые процессы, которые происходят внутри церкви, среди церковных людей. 

На самом деле есть места, в которых чувствуется пульс и биение жизни всей Земли и всей планеты. И вот как там этот пульс будет биться, так и мы будем жить. Понимаете? 
Мир таким образом устроен, что есть определенное количество свободы, которое дано всем в целом. Ее людям катастрофически не хватает, все хотят быть свободными за счет кого-то. А чтобы кто-то имел эту свободу - просто приятно проводить время - кто-то другой должен себя ограничить в этом. И это ограничение собственной свободы — это некая жертва. А известно, что мир этой жертвой и держится. 

Если будем говорить о Христе, то это жертва за всех. Человек, будучи богом, ограничил свою собственную свободу настолько, что этого внутреннего ограничения хватило для того, чтобы оправдать всю последующую жизнь всех людей.

От Христа пошли его ученики, образовался некий народ, который называется христианами, по большому счету не имеющими конкретной национальности. И в принципе это должен быть тот народ, который и приносится в жертву. И он несет на себе все неурядицы, отсутствие благополучия. «Видно, в понедельник их мама родила...» - как в песне поется...

Потому что он призван к этому, и он несет на себе эту ношу. Если он это осознает, если это доходит до понимания, тогда жизнь по-другому воспринимается.

Монастырь — это оранжерея

Я хочу сказать о том, что меня беспокоит. Эти места — монастыри, где человек отказывается от некоей свободы. Он отказывается жить той жизнью, которой мы живем. Сознательно. То есть он свои чаяния, надежды приносит в жертву богу. И отдает всё людям. Так возникают некие пустоты, ведь в нем могла состояться жизнь, а она не состоялась. Он умер. Ведь пострижение в монашество — это смерть.

Когда мы крестимся, младенцев постригают. Это первое пострижение христианина в эту жертву. А второе пострижение — это уже монахи. Их уже постригают в смерть. При этом дается и другое имя. То есть тот человек, который был раньше жив, теперь уже сакрально умер. И уже живет другой человек. То есть они сознательно себя ограничивают, заполняют свою жизнь молитвой, трудом, внутренним деланием и борьбой. Они занимаются особым искусством. Это искусство сделать из себя что-то прекрасное.

Вот художники, мы делаем какой-то объект, создаем что-то на сцене, волнующее других людей, а они из себя делают это искусство — создать прекрасного человека. Это очень тяжелый труд. Только серьезные обстоятельства могут создать такого человека. Когда он сам себя ограничивает и имеет возможность смотреть, что он из себя представляет.

Монастырь — это такая оранжерея, где выращиваются прекрасные цветы. Хотя это меня и беспокоит. Не все так, как хотелось бы.

И: Ты совсем отошел от светской жизни? Или она перестала тебя интересовать? 

В.А.: Это я говорю совершенно не о себе. Я еще наемник. Есть несколько стадий развития человека. Сначала — это раб страстей своих, а потом наемник, который нанялся потрудиться для Бога. А третье состояние уже совершенное. Человек из любви идет и работает, не требуя за это ничего.

И: Что тебя в жизни сейчас больше всего радует? 

В.А.: Меня радует каждое утро, что встает солнце. Вот это меня правда радует! Так радует! Ну, надо же — еще один день в моей жизни! И слава богу, что есть еще свет. Что нам дана возможность исправить то, что можно еще исправить.

И: То есть ты совершенно счастливый человек в этом смысле? 

В.А.: В этом — да. Но это же действительно счастье. Если призадуматься, вот ты встаешь — а солнце не встало... Время кончилось... Но в какой-то момент человек об этом задумывается. Останавливают его обстоятельства.

Инсталляция наших внутренних проблем

В: А испытания человеку посылаются для того, чтобы он что-то понял, преодолевая? И все, что в жизни происходит — это цепь случайностей или все уже заранее предопределено? 

В.А: Предопределения нет. И нет будущего. Какие-то направления заложены в человеке, то, чему он может следовать, но человек осуществляет себя в выборе. Всегда есть выбор. И пока есть выбор — существует мир. Пока мы можем выбрать и пока мы можем сориентироваться — всё будет. 

Надо понимать, что все вокруг человека — это инсталляция его внутренних проблем. Какие проблемы внутри у него существуют, так они и формируются внешне. Именно благодаря его внутреннему состоянию. Внутреннее всегда через внешнее. 

И: То есть если человек ругается, кричит, то значит внутри у него какая-то проблема? 

В.А.: И он ее будет решать, и решать, и решать... Если он не решит, значит его дети будут решать эту внутреннюю проблему.

Вот еще говорят, что бог — есть любовь. Это действительно так, и это абсолютная любовь! Но почему же получается, что в нашей судьбе такие неприятности и болезни? 

Надо сказать, что как только мы идем туда — навстречу к свету — то мы видим этот свет, и мы спокойно можем обойти препятствия, которые перед нами возникают. Но если мы идем наоборот, то света всё меньше, препятствий все больше... И мы начинаем спотыкаться и плохо видеть...

В: А как понять, с какой стороны нужно повернуться и пойти снова к свету? 

В.А.: Дело в том, что нас везде встречает любовь божья. И даже в тех обстоятельствах, когда мы идем «от него». Потому что нас отставляют на собственную волю. То есть мы начинаем поступать так, как мы поступаем, решая сами, что делать и как. Исходя из своих собственных соображений и критериев. И все эти препятствия инсталлируются опять же перед нами только для того, чтобы споткнувшись, мы вдруг случайно обернулись. 

Или еще такой бывает образ. Сердце человеческое, не знающее бога, подобно пещере, закрытой камнем. Никакой свет туда не проникает. Но для того, чтобы туда проник хотя бы один луч света, происходит землетрясение. Этого человека судьба так встряхивает, что этот камень немножко отходит, и туда проникает луч света. Вот ради этого всё и происходит! Только ради этого. И тогда человек, увидев нечто иное, начинает двигаться и постепенно выбираться.

Луч света

И: Лично для меня лучом этого света — станет твое появление в нашем театре, чему я бесконечно рад. Что ты будешь ходить по коридорам нашего театра...

В: Поскольку я по театру ходить не буду, я хотела бы спросить о вашей книге, которая вышла. Может быть, вы скажете, что это за работа, как она называется? Илья по театру будет ходить, а я — с вашей книгой...

В.А.: Это громко сказано, что она моя, но то, что я принимал участие в ее создании — это действительно так. Это альбом, посвященный 100-летию собора Пюхтицкого монастыря, прошло сто лет с момента завершения строительства и освящения. Это попытка описать историю собора и открыть смысл того, что в нем происходит. Одна часть — историческая, а вторая часть, которую я и писал, посвящена внутреннему пространству собора и символике. Там можно узнать — что и почему именно в этом Успенском соборе находится, почему в этом месте, а не в другом...

В: А где можно увидеть книгу? 

В.А.: Она не для широкой продажи, она продается только в самой обители Пюхтицкого монастыря. И этот альбом еще открывает имя забытого архитектора. Успенский собор был построен уроженцем Эстонии, родившимся на острове Сааремаа, по фамилии Полищук. Он был сыном чиновника и эстонки-островитянки. Владел всеми языками, и был учеником профессора Преображенского, который очень много строил: Собор Александра Невского в Таллинне, также в Ницце, например, построил храм, в Латинской Америке...

А Полищук строил и здесь, и в Петербурге, много написал книг, информация о нем сохранилась в библиотеке Технического университета. 

И: Я тоже хочу сказать тебе большой дифирамб, и надеюсь, что всё еще впереди! Премия ЮНЕСКО — это здорово, рядом с Давидом Боровским — это тоже здорово, но ты тоже — большая единица, и тоже звучишь гордо! Я надеюсь, что большие работы еще впереди, и надеюсь, что все-таки в Русском театре...

* Портал - Архитектурно оформленный вход в здание. С.И. Ожегов. Словарь русского языка

реклама на русском портале