«ШТЫК НЕ МОЖЕТ СТОЯТЬ!»

Вячеслав Иванов

Самая большая драгоценность моей личной библиотеки – лист бумаги формата А-4, на котором от руки, крупным разборчивым почерком, написано: 

«Почтенный Слава Иванов! 

Прошу Тебя отметить мою командировку. Если будет нужно, я, в свою очередь, охотно совершу для тебя какой-нибудь слегка противозаконный поступок.

Жму руку.

Довлатян.

21 февр.» 

Автор этой записки – Сергей Довлатов. Публикуется впервые. (Извиняюсь за некоторую пафосность примечания, но моя библиофильская гордость в данном случае вполне понятна и оправданна). 

… В 1974 году, когда я служил в армии (а призвали меня с должности собственного корреспондента газеты «Советская Эстония» по Нарве), наша редакционная стенографистка Люба Даниэль, державшая меня в курсе всех редакционных («конторских», как мы тогда говорили) дел, писала мне: «В отдел информации приняли нового сотрудника – Сергея Довлатова. Очень талантливый, пишет интересно в любом жанре, от заметки до театральной рецензии и очерка!». 

Пожалуй, это была первая не заказная рецензия на самого Довлатова (не считая так называемых «внутренних» – в издательствах, когда назначаемые рецензенты по обязанности пишут отклики на рукописи авторов «со стороны»). 

Что касается содержания записки (судя по штемпелю на конверте, отправленной из Таллина 25 февраля 1975 года), то здесь необходимы некоторые пояснения, без которых непонятна будет фраза про «слегка противозаконный поступок».

В те годы одним из «левых приработков» для журналистов были командировочные, т.е. деньги, выдаваемые в счёт командировок. Собственно, приработком они могли служить только в случае фиктивности самой командировки, поскольку, если вы ехали куда-то по редакционному заданию на самом деле, то какой же это приработок? Два рубля шестьдесят копеек «суточных» (на питание) – вот и весь профит, попробуйте на них разжиться, если один, самый дешёвый, обед в рядовой «столовке» обходился минимум в рубль. Остальные расходы – на проезд и гостиницу – реально расходами и были, тут уж ни прибавишь, ни убавишь. Вот и пользовалась наша братия каждым удобным случаем – едущему в настоящую командировку приятели-коллеги давали ещё пару-тройку фиктивных командировочных удостоверений, чтобы тот на месте «шлёпнул» штамп в графе «прибыл-убыл». Или посылали собкорам на местах – с той же целью. Надо сказать, что секретарши в райкомах и райисполкомах или на предприятиях проявляли полнейшее доверие к корреспондентам республиканских изданий и «шлёпали» эти штампы за милую душу. Вот и набегало семь-восемь «левых» рублей, вполне хватавших на пару поллитровок, да ещё и с лёгкой закуской…

Признаюсь, лично я встретился с этим феноменом только в Эстонии. В других краях СССР такое не практиковалось, а в Эстонии было. Ещё один лёгкий намёк на «свободу прессы»…

Как сейчас вижу огромный диван в отделе информации «Советской Эстонии», на котором разместились «золотые перья» редакции: Михаил Рогинский, Геннадий Розенштейн, Виталий Репецкий, ещё пара претендентов на это высокое звание. В углу дивана, с извиняющейся улыбкой за свои нестандартные габариты (рост два метра, косая сажень в плечах), возвышается глыба Сергея Довлатова. Мэтры о чём-то горячо спорят, претенденты внемлют, Довлатов застенчиво улыбается. Рогинский вдохновенно вещает: «Нельзя писать штампами! Надо использовать в газете всю стилистическую палитру русского языка!»

«Конечно, Миша! – всё с той же застенчивой иронией подхватывает Довлатов. – Разумеется, вместо «требуется уточнить», куда уместнее в отчёте с партсобрания написать: «здесь объясниться надобно»!» (Рогинский был известен своим пристрастием к замысловатым речевым оборотам.)

Мне эта сценка живо напоминает эпизод из братьев Стругацких – посиделки магов на волшебном диване в лаборатории Витьки Корнеева («Понедельник начинается в субботу»).

… Ныне о Сергее Довлатове написано уже столько – воспоминаний, эссе, исследовательских трудов, – что объём литературы про него наверняка и многократно превысил созданное им самим. Это нормально, когда речь идёт не просто о писателе, и даже не просто о талантливом писателе, а о писателе, сумевшем нащупать нерв своей эпохи, стать её выразителем. Можно до умопомрачения спорить, хотел ли того он сам, или «так получилось» – стихийно и помимо его воли... В данный момент это не имеет значения. Важно, что так оно и есть на самом деле. 

...Родившись в эвакуации в Уфе, русский писатель Сергей Довлатов умер в эмиграции в Нью-Йорке. При этом ленинградцы-петербуржцы справедливо считают его своим земляком, поскольку основную часть жизни он прожил в «северной Венеции». Израильтяне утверждают, что он – их земляк, поскольку в его жилах текла некая толика еврейской крови. Армяне, ссылаясь на корни по другой линии, настаивают на его родстве с их гордым кавказским народом... Однако же и многие таллинцы с полным основанием склонны полагать, что Довлатов – их земляк, потому что пару c лишним лет (1973-1975) он жил в эстонской столице. И, как всегда в подобных ситуациях, правы и первые, и вторые, и третьи, и четвёртые. А также пятые, шестые, седьмые, двадцать девятые и семьдесят восьмые. Потому что Сергей Довлатов, без всяких натяжек, может считаться гражданином Вселенной (надеюсь, что сам он, чуравшийся всяческой патетики, простил бы мне некоторую выспренность этой фразы).

Эстония для Довлатова стала как бы репетицией «настоящей» эмиграции. Только, в отличие от последней, куда режим выпихнул его насильно, в Эстонию он приехал вполне добровольно. Причем именно здесь, как никогда более – ни до, ни после Таллина – он работал, в каком-то смысле, на режим: был корреспондентом партийной газеты «Советская Эстония» (вершина его журналистской карьеры в СССР, как он сам потом с иронией говорил и писал). К этому периоду своей жизни Довлатов будет потом возвращаться снова и снова: в целых циклах рассказов («Компромисс» и «Ремесло») и от случая к случаю, в отдельных произведениях – об отдельных эпизодах. Так что влияние Эстонии на его творчество прослеживается несомненно и явно. Оказал ли сам Довлатов какое-нибудь влияние на литературу Эстонии? Разумеется. Чаяниями писателя Тээта Калласа на эстонский язык переведены несколько его повестей и рассказов, частично опубликованных в периодической печати, а затем изданных отдельной книгой ("Kompromiss", изд-во "Kupar", Таллинн, 1995 год). И хотя перевести довлатовскую прозу на другой язык, как признавался сам Т. Каллас, безумно сложно ввиду её стилистической уникальности, эстонский перевод признан одним из наиболее удачных, а сама книга в короткий срок была раскуплена и давно стала библиографической редкостью.

...Он уехал из Таллина осенью 1975-го. Сначала в Питер, потом в Нью-Йорк. И никогда уже больше сюда не возвращался. Но в Таллине живут люди, хорошо знавшие его, работавшие с ним в одной редакции, вместе с ним выпивавшие и закусывавшие quantum satis, переписывавшиеся с ним уже после его отъезда. Здесь стоит на улице Вабрику (бывшая Рабчинского) дом, в котором он жил и на котором в сентябре 2002-го была торжественно открыта мемориальная доска с его именем. В её оформлении использованы мотивы иллюстраций питерской группы «Митьки» к собранию сочинений С. Довлатова. И здесь читают и любят его книги. По-русски и по-эстонски.

* * *

В своей книге "Ремесло" Сергей ДОВЛАТОВ определил Таллин как

«ВЕРТИКАЛЬНЫЙ ГОРОД»:

«Таллин называют искусственным, кукольным, бутафорским. Я жил там и знаю, что всё это настоящее. Значит, для Таллина естественно быть чуточку искусственным...
Эстонскую культуру называют внешней. Что ж, и на том спасибо. А ругают внешнюю культуру, я думаю, именно потому, что её так заметно не хватает гостям эстонской столицы».
И далее – о своей работе:
«У меня появились друзья среди таллинской интеллигенции. Журналисты, филологи, молодые учёные. Я давал им свои рассказы. Город маленький, слухи распространяются быстро. Мне сообщили, что в издательстве ждут, когда я представлю рукопись. Я отобрал шестнадцать самых безобидных рассказов и пошёл в издательство.
Редактор Эльвира Кураева встретила меня чрезвычайно приветливо.
Через несколько дней звонит – очень понравилось. Даём на рецензию в Тартуский университет.
- А можно самому Лотману?
- Вообще-то можно. Юрий Михайлович с удовольствием напишет рецензию. Только я не советую. Его фамилия привлечёт нежелательный интерес. Пошлём доценту Беззубову. Это очень знающий человек (...).
Беззубов написал положительную рецензию». 
Будучи чрезвычайно взыскательным к самому труду литератора, Сергей к своим достижениям относился без лишнего пафоса:
«О моей книжке заговорили. Руководитель издательства Аксель Тамм объявил, что это лучшая книжка у них за последние годы. В своих интервью корреспондентам газет директор «Ээсти раамат» обязательно называл мою фамилию.
Чем был вызван такой успех? Ведь цену своим рассказам я знаю. Не такие уж они замечательные.
Дело в литературной ситуации. Среди эстонских писателей есть очень талантливые. Например – Ветемаа, Унт, Каплинский, Ардер. На эстонском языке издается всё, что они пишут. Оно и понятно, язык локальный, тиражи маленькие. Кто там услышит в Москве?
Молодой эстонский поэт выпустил книгу с фаллосом на обложке. Такой обобщенный, но узнаваемый контур. Не перепутаешь... Я не хочу сказать, что это высокое творческое достижение. Просто факт, свидетельствующий о мягком цензурном режиме.

СОЛО НА УНДЕРВУДЕ

Аксель Тамм передал мне один разговор.
Цензор говорит: "Довлатов критикует армию".
"Где, покажите".
"Это, конечно, мелочи, детали, но всё же..."
"Покажите хоть одну конкретную фразу".
"Да вот: "На ремне у дневального болтался штык".
"Ну и что?"
"Как-то неприятно – болтался штык... Как-то легкомысленно..."
Аксель Тамм не выдержал и крикнул цензору: "Штык – не член! Он не может стоять! Он болтается!"...»


* Цитирование не является публикацией, нарушающей авторские права.

Отправь свой отзыв главному редактору:  viktoria@veneportaal.ee